Чтение онлайн

–  И ты думаешь, - сказал Антон, закуривая, - ее убил кто-то из здешних?

Глеб кивнул.

–  А ты так не думай, - сказал Антон.
– Я понимаю, ты меня о совете не просишь, но тем не менее. У меня просто был на эту тему довольно неприятный опыт.

–  В смысле?
– не понял Глеб.

–  Когда-то я тоже оказался свидетелем убийства и зачем-то полез его расследовать.

–  И что?

–  В результате еще три трупа. А я, между прочим, до сих пор не уверен, что все угадал правильно.

–  Трупы-то откуда?

–  Поубивали они там все друг друга… года два назад дело было, как раз самый разгар всего этого дурного галлюциноза.

Глеб кивнул, на этот раз - привычно.

–  Ну, - сказал он, - раз есть убийство, значит, есть убийца. Было бы несправедливо, если бы Снежана так и осталась…

–  Она так и останется, - ответил Антон.
– Поверь мне, она не оживет.

–  Я не это имел в виду…

–  Я понимаю. Ты имел в виду воздаяние. По мне, лучше на карму положиться.

–  Понимаешь, - вдруг горячо заговорил Глеб, - есть еще одна вещь. Этот иероглиф на стене. Я накануне его нарисовал, когда мы со Снежаной были в "Рози О'Грэдис" - и теперь чувствую, будто накликал. Ты не знаешь, кстати, что он означает?
– Глеб быстро чиркнул испачканной в салате вилкой по грязной поверхности стола:

–  Неа, - протянул Антон, - но у меня есть приятель, который в таких делах спец. Я тебе дам телефон, скажешь, что от меня. Олегом зовут.

–  Спасибо, - растерялся Глеб, - а чем он занимается?

–  Тусовщик такой, - без энтузиазма сказал Антон.

Еще пять лет назад это слово было комплиментом, а сейчас звучит совсем пренебрежительно, подумал Глеб и кивнул.

–  Ты только с ним поосторожней… он иногда - того… странноват бывает, - пояснил Антон и после недолгого колебания добавил: - И вот еще. Раз уж ты решил лезть в это дело, я тебе дам один мэйл. Моего друга. Он сейчас в Америке, но, наверное, все равно сможет помочь. Его зовут Юлик Горский.

Февраль, 1984 год

Настроить гитару, ударить по струнам, запеть на мотив "Птицы счастья завтрашнего дня":

Где-то где-то где-то вдалеке

Едет Ленин на броневике

На броневике, на броневике

Едет Ленин на броневике

Сбросим, сбросим буржуазный гнет

В руки власть пускай народ возьмет

Пусть народ возьмет, в рот народ возьмет

То-то жизнь тогда у нас пойдет

На словах "в рот народ возьмет" ударить по струнам еще сильнее, заглушить похабель, не смущать девушек. Наверное, зря: Маринку чего стесняться, а Ирка, может, и не поймет ничего. Откуда благопристойной девушке знать про минет: помню, осенью Светка Лунева как-то сказала зубов бояться - в рот не ходить. Вряд ли она понимает, о чем идет речь.

Что значит "взять в рот", Маринка знает, но, конечно, не соглашается. Она и руками трогает неохотно, и сама прикрывается, когда я хочу лучше рассмотреть… рассмотреть что? Лоно? Влагалище? Большие срамные губы? То-что-у-тебя-между-ног? Нет таких слов, и правильно, что нет. Курчавые жесткие волосы, розовеющие сквозь них влажные лепестки. Где-то в складках прячется клитор, но пока мне ни разу не удалось его найти. Ну, ничего. У меня много времени впереди, собственно - вся жизнь.

Мы пришли на день рождения к Феликсу, две девушки - Ирка и Марина - и четверо ребят: Абрамов, Емеля, Глеб и я. Должны еще подойти Оксана и Вольфсон, они оба задерживались - наверное, решили сделать совместный подарок. Сегодня Феликс уже получил книгу "Виды Галича" от Глеба, кассету ORWO от меня и плакат "На страже мира и социализма" с ракетами, напоминающими члены, затянутые в презерватив от Емели. Оксана и Вольфсон живут в соседних домах, редкий случай для нашей школы, куда ездят со всей Москвы. Их родители тоже дружат, и Вольфсон с Оксаной познакомились чуть ли не в ясельном возрасте. Кажется, даже вместе ходили в детский сад.

В детском саду девочки меня не интересовали. Я никогда не играл в известные по литературе игры "покажи мне свою, а я покажу тебе свой". Маринка - первая женщина, которую увидел обнаженной. Если не считать мраморных статуй в Пушкинском музее.

Снова ударить по струнам, запеть про южнокорейский "боинг", сбитый в прошлом году. Я сам сочинил, немного под Высоцкого:

…И вот уже различные эксперты

Раскрыли тайный ЦРУ приказ

"Смотрите, летчики, секретные объекты

Смотрите, летчики, расположенье баз"

Мир возмущен. Мир строго осуждает

Права где человека, трам-пам-пам!

И вот уже бойкотом угрожают…

Но не тому, кому б хотелось нам!

Значит, сегодня будет шесть мальчиков и три девочки - удачный расклад для такого класса, как наш, где всего-то четыре девочки на тридцать шесть учеников. Неудивительно: мужчины гораздо лучше способны к абстрактному мышлению. У женщин, впрочем, есть другие достоинства.

Когда я вырасту, я тоже буду работать в Академии. Буду ездить за границу, одеваться в фирменные шмотки. Побываю в Париже, зайду в публичный дом, пересплю с негритянкой. У меня много времени впереди, собственно - вся жизнь. Мама всегда говорит: мне некуда спешить.

Я пою антисоветские песни, но мне грех жаловаться на советскую власть. Я неплохо живу. У меня все отлично. Я не понимаю тех, кто говорит у нас нет свободы. Я уверен: свобода есть всегда. Достаточно только разрешить себе - и ты свободен. И тогда все становится просто.

Глеб вечно боится, что его арестуют. Шипит, когда по телефону упоминают Галича или Солженицына. Злится, когда я при учителях цитирую Бродского или запретного Мандельштама. Говорит "Медицинский роман", "Извилистая тропка", "История болезни" - вместо "Доктор Живаго", "Крутой маршрут" и "Раковый корпус". Называет журналом "Сельская жизнь" журнал "Посев" и учебником математики - "1984" Оруэлла. Он считает - это и значит "бороться с режимом". А я думаю: надо вести себя так, будто советской власти не существует. Не выдавливать по капле раба, а просто - быть свободным человеком.

Я знаю: нехорошо таскать в школу Самиздат. Можно подставить родителей, да и вообще - опасно. Но я думаю, для свободы не существует нехорошо.

Мама всегда говорит: мне некуда спешить. Но я чувствую, меня что-то подгоняет, будто времени совсем не осталось. Будто я должен успеть сделать все прямо сейчас - спеть песенку, выпить водки, полюбить Маринку. Я повторяю себе: у меня много времени впереди, собственно - вся жизнь, но эти слова не заглушают стука сердца, которое гонит меня вперед.

Мне грех жаловаться на советскую власть, но всякая власть раздражает меня. Мне так много надо успеть - а я должен сидеть на скучных уроках, готовиться к бессмысленным экзаменам по истории, обществоведению и литературе.

Помню, на той неделе Лажа рассказывала о том, что, написав "Иных уж нет, а те далече / Как Саади некогда сказал", Пушкин имел в виду казненных и сосланных в Сибирь декабристов. Все зашушукались, мне стало противно, я громко сказал: "сосланных в Париж диссидентов". И что? Земля не расступилась, КГБ не явилось по мою душу. Все заржали, а Лажа предпочла сделать вид, что не расслышала.