Чтение онлайн

Он немного обиделся и надулся, но тем не менее сразу отошел к другой стене и принялся рисовать, едва я зажег следующую спичку.

Дворкин изобразил маленький кабинет, череп на столе, глобус рядом, а стены сплошь в стеллажах с книгами.

– Ну вот и отлично, – сказал он, когда я, покончив с третьим коробком спичек, вытащил последний, неполный.

Ему потребовалось еще шесть спичек, чтобы закончить рисунок, и одна, чтобы его подписать. При свете восьмой спички он внимательно осмотрел свою работу (у меня теперь оставалось всего две спички), быстро шагнул вперед и исчез.

Спичка догорела до самого конца и обожгла мне пальцы; пришлось ее бросить. Она зашипела, упав в сырую солому, и погасла.

Я стоял посреди камеры, содрогаясь в смятении чувств. И тут вдруг снова услышал голос Дворкина где-то рядом.

– Я только что сообразил, – сказал он. – Как же ты будешь любоваться картиной в такой темноте?

– О, я неплохо вижу в темноте. Я так долго живу с ней, что мы, можно сказать, сроднились.

– Понятно. Я ведь просто так поинтересовался… Посвети мне, чтобы я мог уйти.

– Хорошо, – согласился я, доставая предпоследнюю из оставшихся у меня спичек. – Но в следующий раз приходи, пожалуйста, со своим светом: спичек у меня уже нет.

– Ладно! – ответил он.

Я зажег спичку. Он подошел к своему рисунку, сосредоточился, прошел сквозь него и снова исчез.

Я быстро обернулся к маяку Кабры и сосредоточился на нем, пока эта спичка не погасла. Да, магия в рисунке чувствовалась.

Но вот хватит ли мне последней спички?

Нет, пожалуй, нет. Здесь мне потребуется сосредотачиваться дольше, чем с Козырем, чтобы пройти на ту сторону.

Что бы мне поджечь? Солома слишком сырая, могла и не загореться. Жуть: передо мной открыты врата, путь на свободу, а я не могу ими воспользоваться.

Мне нужно пламя, которое будет гореть достаточно долго.

Тюфяк! Он сшит из ткани и набит соломой. Эта-то солома достаточно сухая, да и ткань сама по себе горит.

Я расчистил половину камеры, до голого камня. Поискал свою заточенную ложку, чтобы распороть тюфяк. Проклятье! Дворкин уволок ее с собой!

Пришлось рвать тюфяк голыми руками. Поддался он не сразу. Я вытряхнул сухую солому на пол и сложил кучкой. Рядом положил саму тряпку, если потребуется дополнительное топливо. Чем меньше дыма, тем лучше. Если пройдет стражник, это привлечет ненужное внимание. Хотя вряд ли: меня кормили как раз недавно, а еду приносили раз в день.

Я зажег последнюю спичку и поджег с ее помощью пустой коробок. Когда тот загорелся, поднес его к соломе.

Получилось не сразу. Солома все же была более сырой, чем я надеялся, хотя эта горсть была из самой середины. Но в итоге все же разгорелась, для этого пригодились два из трех пустых коробков – хорошо, что я не выкинул их в сливное отверстие.

Я бросил в огонь третий коробок, в левую руку взял тряпку от тюфяка и встал лицом к картине.

Костер разгорался, свет все лучше освещал стену, а я сосредоточился на башне, вспоминая ее. Кажется, я услышал вопли чаек. И ощутил соленый морской ветерок. С каждым взглядом изображение становилось все более настоящим.

Я бросил в огонь тряпку. Пламя на секунду опало, потом снова разгорелось вовсю. Я не сводил с рисунка глаз.

Магия не покинула рук старого мастера, ибо маяк вскоре стал таким же настоящим, как и моя камера. А потом он единственный остался настояшим, а камера – просто Тенью где-то у меня за спиной. Я слышал плеск волн и ощущал теплое прикосновение лучей послеполуденного солнца.

Я шагнул вперед, но сапог мой не опустился в огонь.

Я шагнул на песчаный, в мелких камешках берег крошечного острова Кабра, на котором стоял маяк, высокий и серый, освещающий кораблям в ночи путь к Амберу. Стайка встревоженных чаек с криками закружила над моей головой, а смеху моему вторили шелест прибоя и вольный вой ветра. Амбер остался в сорока трех милях за моим левым плечом.

Я сбежал.

Я дошел до маяка и поднялся по каменным ступеням к двери в западной стене. Дверь была высокая, широкая, массивная и водонепроницаемая. А еще она оказалась заперта. Внизу, ярдах в трехстах, виднелась небольшая гавань и две лодки, пришвартованные на берегу: гребная шлюпка и парусная яхточка с рубкой. Лодки тихо покачивались на волне, а море в солнечном свете блестело, как слюда. Я замер при виде этой картины – я так давно не видел ничего подобного, что на миг все это показалось мне более чем настоящим, и я с трудом подавил рыдание, рвущееся из горла.

Потом повернулся и постучал в дверь.

А после слишком долгого ожидания постучал снова.

Наконец внутри раздался какой-то шум, и дверь распахнулась, скрипя всеми тремя петлями.

Жупен, смотритель маяка, уставился на меня налитыми кровью глазами. От него сильно пахло виски. Ростом примерно пять с половиной футов, он так сильно сутулился, что чем-то напомнил мне Дворкина. Борода длинная, как у меня, так что казалась еще длиннее, дымно-седого отлива, лишь у иссохших губ в ней осталось несколько желтых волосков. Кожа у Жупена была пористой, как кожура апельсина, но стихии выдубили ее до цвета старой доброй мебели. Темные глаза прищурились, уставившись на меня. Говорил он, как многие персоны, имеющие проблемы со слухом, довольно громко:

– Кто ты? Что тебе нужно?

Коль скоро в моем изможденном и оволосевшем виде я неузнаваем, можно этим воспользоваться и пока сохранить инкогнито.

– Я плыл из южных краев, но корабль потерпел крушение, – сказал я. – Успел вцепиться в какую-то деревяшку. Меня много дней носило по волнам и наконец выбросило на берег здесь. Я все утро проспал на берегу. И вот только набрался сил, чтобы подняться к маяку.

Жупен подошел, взял меня за руку и обнял второй рукой за плечи.

– Тогда входи, входи же скорей, – сказал он. – Обопрись на меня. Спокойно. Вот сюда…

Он провел меня в свое логово, где царил жуткий бардак. Куча старых книг, карт, лоций и навигационных приборов. Жупен и сам-то не очень твердо держался на ногах, поэтому я старался не слишком на него наваливаться, ровно настолько, чтобы сохранить общее впечатление слабости.

Он довел меня до кушетки и предложил лечь, а сам отправился запереть дверь и найти мне что-нибудь перекусить.

Я стащил сапоги, но ноги оказались такими грязными, что сапоги пришлось надеть снова. Если бы меня в самом деле долго носило по волнам, я по крайней мере был бы куда чище. Открывать правду о себе я пока не хотел, потому просто укрылся лежащим рядом одеялом и откинулся на спинку, отдаваясь отдыху.

Жупен вскоре вернулся, неся кувшин воды, кувшин пива, здоровенный шмат говядины и полкаравая хлеба на квадратном деревянном подносе. Смахнул все, что лежало на небольшом столике, ногой придвинул к кушетке, поставил поднос и велел есть и пить.

И я ел и пил. Набивал утробу. Насыщался. Я съел все, что там было, и опустошил оба кувшина.

И тут на меня навалилась чудовищная усталость. Жупен только кивнул, увидев это, и велел мне – спи. Я отключился еще до того, как закрыл глаза.

А когда проснулся, стояла уже глубокая ночь, и чувствовал я себя куда лучше, чем за многие и многие недели до того. Я поднялся на ноги, проследовал тем же маршрутом обратно и вышел из башни. Снаружи было холодно, но небо, кристально-чистое, сверкало миллионами звезд. Линзы на вершине маяка сверкнули, затем потемнели, затем снова сверкнули и снова потемнели. Вода была ледяная, но вымыться мне было необходимо. И я вымылся, прополоскал одежду и выжал ее. Потратил на все это около часа. Затем вернулся обратно в башню, повесил одежду на спинку старого стула – пусть сохнет, – влез под одеяло и снова уснул.