– Как? – счастливо разулыбалась Ольга – Был один немецкий мыслитель – Отто Вейнингер, много всякого написавший, в том числе и чепухи. Но он сказал то, что чувствую и я, что «любовь, настоящая любовь может быть только платонической!»
– Олька, я ничего не понимаю!
– И не надо ничего понимать, любимый, я тебе понемногу – днями, месяцами, годами, до конца жизни буду объяснять, объяснять, объяснять…
Всю ночь проговорили они, не перебивая, а вслушиваясь друг в друга. Он о своей службе в армии, о дедовщине, о драках и издевательствах, о том, как пришлось ему на «воле», после дембеля; о женщине, на которой женился, о неудавшейся семье, о том, из-за чего и как случилась его мужская немощь; о собственной слабости и глупости, о разного рода жизненных недоразумениях, ставших роковыми, вытолкнувших его на улицу, под открытое небо… Она о своем, наполненном работой, сексом и путешествиями заграничном существовании, в котором не было места чувствам…
Сон сморил его мгновенно. А она смотрела на него и насмотреться не могла, и поверить не могла, что судьба вновь столкнула их. И это уж случайностью быть не могло, вправду: «суженого на коне не объедешь». «А меня ж самолет доставил прямиком к тебе», – не размыкая губ, говорила она ему.
Утром увидала его тюбетейку, лежавшую на полу. Поднялась с кровати, подошла, подняла ее и неожиданно для себя уткнулась лицом в родной его запах. Ведь сколько ж лет, перечитывая Бунинскую «Русю», волновалась она, читая концовку рассказа, когда влюбленная девушка говорила: «А я так люблю тебя теперь, что мне ничего милее даже вот этого запаха твоего картуза, запаха твоей головы…» Множество раз перефразировала она последнюю латинскую фразу рассказа, на русском звучавшую: «Возлюбленный мною, как никакой другой возлюблен не будет».
…Ничего не понимавший Вернер только качал головой и говорил, что его чувствительной жене вредно читать русскую литературу.
Виталий АМУРСКИЙ / Париж /
Родился в Москве в 1944 году. Профессиональный журналист и литератор. Живет во Франции с 1973 года, более четверти века проработал в русской редакции Международного французского радио. Автор десяти книг и многочисленных публикаций в периодике, а также журналах и альманахах, как за рубежом, так и в России.
«Не о безумной Северной Корее…»
Не о безумной Северной КорееИ не о том, как Сирия горит, —О чем-нибудь совсем другом, скорее,Хотел бы я сейчас поговорить.Допустим, о парижском листопаде,О смоге, что над городом навис,О старике, что просит Христа радиУ приоткрытой двери в Сен-Сюльпис.О том, как сердцем слившись с гулким храмом,Там можно без труда забыть про то,Что есть Москва с ее курбан-байрамом,А на Донбассе зона АТО…Но проходя по улицам знакомым,Где вроде бы привычно все глазам,Я чувствую, как прочно с веком скован, —С тем самым, что, увы, непрочен сам.
«Когда дверь в чьей-то хате вышиблена…»
Борису Клименко
Когда дверь в чьей-то хате вышибленаИ шатается в ней сквозняк,Горек вид занавесок с вышивками,Что колышутся на гвоздях.Нет порою в жизни отдушин,А душа в сплошных синяках, —Только все это, Боря, одюжим,Ибо иначе нам никак.И у киевского ВладимираНас одарит покоем та, —Дорогая мне, а тебе – родимая, —Приднепровская красота.
Памяти Германа Плисецкого
1. Трубная площадь
Восточными словами, как урюком,Подслащивал поэт свой пресный быт,А проходя по Трубной, слышал – в люкахРека Неглинка, спрятавшись, бурлит.И сквозь чугун в оставленные щели,Казалось, шепчет темная водаО дне, когда прощавшихся с Кащеем,Здесь поджидала страшная беда.Над городом печаль в гудках басила,Летя от стен Кремля на Колыму…Но девочкою лет шести РоссияНадолго в память врезалась ему.Слепая и губительная сила,Что двигалась от Сретенских ворот,Ее водоворотом уносила, —Водоворотом, звавшимся – народ.В Колонном зале, в пальцах комкав шапкиИ не стесняясь набегавших слез,У пьедестала с гробом шагом шаткимСвою беду и боль поток тот нес.Слиянием мистерии и явиВ прикрытых крепом люстрах свет не гас,Но даже если розы там не вяли,То стража их меняла каждый час.А с Трубной кровь уже смывали чью-то,Следы беды сметали поскорей,И мартовские ветры дули лютоМеж траурных столичных фонарей.
2. На полях книги «От Омара Хайяма до Экклезиаста»
Не глазами, но сердцемСтрок касаюсь печальных —Тех, что Герман ПлисецкийНе сумел напечатать.Ах, стихи из архиваСреди записей личных —Будто ветер охрипшийВ подворотнях столичныхЛет простуженных, серыхОт печалей и пыли,Где по-своему все мыГнетом мечены были.Сколько душ там сломалось,Что казались – из стали!Но остались слова ведь,Пусть в тени, но остались.
Кунцевская ель, Или как однажды с друзьями я побывал у «второй дачи» Сталина
Гнездо диктатора в Кунцево.Притихшие разговоры.Кусочек империи куцыйЗа темным глухим забором.Хозяин давно сменилсяИ кто там сейчас – бог ведает.Спросить бы воды, извинившись,Но лучше, конечно, без этого.Вдали силуэт охранника,Собачий лай голосистый,Казалось, что-то отравленоНа этой земле российской.Природа летняя властвовалаС завидным упорством воина,О генерале ВласикеПодумалось мне невольно.Случайно ли все еще помнитсяСредь зелени той сочно-рьянойЗасохшая ель – покойница,Осыпавшаяся, но упрямая.
По поводу открытия памятника Ивану Четвертому в Орле
Тоска по опричнине. Грозный,Малюте Скуратову честь…О дух этот, схожий с гриппозным,Амбиций гремучая смесь.Язык был мне верной опорой,И в стужи грел словно очаг,Но что ж говорить на которомПриличнее нынче молчать.14 октября 2016 года
Будапештский блокнот
(Сентябрь, 2017)
Будапешт
Не для ума, скорее, а для сердца —Листвы сентябрьской золотистый фонИ дней стручки, что сродны связкам перца,И волн дунайских вечный марафон.А я, подспудной памятью ведомый,Здесь словно погружаюсь в прошлый век,Где пылью – пятьдесят шестой, бедовый,И незабвенной тенью – Валленберг.
Гостиница «Леонардо», № 548
Окно гостиничного номераВыходит в сквер, где зелень стараяУпорно не меняет колера —Желтеть, как будто, не пристало ей.Но ветер с северо-востокаУпрямо треплет листьев кружевоИ разбивает на осколкиДорожки, залитые лужами.В такое время, право, надо быБыть мастером перед подрамником,Чтоб краски на холсте, как ягоды,Взяв мастихин, слегка подравнивать.