Чтение онлайн

— Ладно, — цедит он. — Тогда в следующий раз я первый.

Я фыркаю.

— Посмотрим, — бурчу в ответ, безо всякой злости.

Между нами странно тихо. Мирно, даже.

Но прежде чем мы успеваем продолжить препираться, дверь внезапно открывается — и на пороге возникает Валек. Целиком заполняет проход, тёмный взгляд скользит между нами под насмешливым углом брови.

— Вы, уроды, заходить собираетесь? — протягивает он своим ленивым акцентом. — Или так и будете торчать тут? А я-то думал, Чума у нас главный крип.

Я прохожу мимо него, немного задевая плечом и не удостаивая комментарием.

Комната погружена в полумрак — только слабое рассветное сияние просачивается сквозь занавески, разливаясь мягким, почти нереальным светом.

И в этом свете, в самом центре гнезда — она.

Наша омега.

Она выглядит умиротворённой, лицо расслабилось, привычная складочка между бровями разгладилась. Рыжеватые пряди веером рассыпались по подушке — огненный нимб на фоне белоснежных простыней. Чума лежит рядом с ней, перекинув руку через её талию в почти собственническом жесте, а его лицо наполовину скрыто в изгибе её шеи.

Что-то болезненно сжимается у меня в груди при этом виде — мерзкая мешанина чувств, в которых я даже не хочу разбираться. Ревность сцепляется с облегчением, собственничество — с благодарностью.

Они уберегли её, дали ей то, в чём она нуждалась, когда я не смог. Я должен бы быть им за это благодарен, но альфа во мне рвёт на части, хочет вырвать Айви из их рук и поставить на ней свой знак, показать всем, кому она принадлежит.

Я загоняю эти мысли обратно, запираю их вместе со всеми прочими тёмными импульсами, которым не имею права поддаваться.

Вместо этого тихо зову её, чтобы не напугать и не выдернуть резко из сна:

— Айви? Как себя чувствуешь?

Её ресницы дрожат, поднимаясь, и те самые невероятные аквамариновые глаза медленно открываются. Секунду они мутные от сна, расфокусированные, мечтательные. Но стоит им задержаться на мне — и в глубине вспыхивает искра ясности, разгоняя остатки тьмы.

Она шевелится, кривится от лёгкой боли, поднимаясь на локтях. Простыня сползает, обнажая молочно-светлую кожу плеча, изящную линию ключицы. Мой взгляд непрошено цепляется за самый страшный шрам — тот, что на её плече. И, как всегда, во мне поднимается вопрос, на который я не имею права просить ответа… но желание убить того, кто это сделал, рвётся наружу.

Я сглатываю — горло сухое, как выжженная пустошь.

— Лучше, — хрипит она, голос ещё шероховатый от сна. — Кажется, жара, наконец… прошла.

Облегчение накрывает меня волной, такой мощной, что ноги едва не подкашиваются.

Она в порядке.

Она прошла через настоящий ад, потом получила пулю, потом ещё и пережила жестокий период жары — и всё равно осталась здесь.

С нами.

Со мной.

И самое удивительное — в её взгляде нет больше той судорожной настороженности, будто она в любую секунду сорвётся и сбежит.

Но я не позволяю себе надеяться. Пока рано.

Виски оживает от её слов, на лице расползается ухмылка.

— В таком случае ты, должно быть, голодная, — потирает он руки, предвкушая. — Могу состряпать нам завтрак. Продемонстрировать свои навыки шеф-повара.

Валек фыркает, откинувшись на дверной косяк, скрестив руки.

— Шеф-повара? — протягивает он с ядовитым презрением. — Это ещё спорный вопрос.

— Что объясняет, почему у него до сих пор нет видимых кубиков на животе, — вставляет Чума, с трудом поднимается, растрёпанные волосы закрывают ему пол-лица. Я впервые вижу его таким… раскисшим. Это странно.

— Да пошли вы оба, — огрызается Виски, показывая Валеку средний палец, потом поворачивается и демонстративно показывает его Чуме. — Ни один из вас, ублюдков, не признал бы хорошую еду, даже если бы она откусила вам член.

Их перепалка уходит для меня на второй план.

Я просто смотрю на Айви. Поглощаю её взглядом, как человек, умирающий от жажды, смотрит на воду.

Она наблюдает за ними, уголки губ чуть приподняты. И этот едва заметный отблеск улыбки — такое облегчение. Такая драгоценность после месяцев того, что печаль и страх жили в её глазах как постоянные тени.

Я знаю, что она ещё не доверяет нам полностью. Её стены не рухнули. Но…

Она начинает расслабляться. Начинает понимать, что мы хоть и пещерные мужчины, наполовину дикие, но не чудовища. И что мы никогда не причиним ей вреда.

Даже Призрак.

По крайней мере, я хочу в это верить.

Но прежде чем я успеваю что-то сказать, по коридору грохочет звук — как выстрел в тишине комнаты. Мы все напрягаемся, головы одновременно поворачиваются к двери. Тяжёлые шаги приближаются.

В проём врывается массивная фигура, вихрь движения и сдерживаемой ярости. Призрак занимает весь дверной проём, грудь ходит ходуном, взгляд бешеный, обжигающий. Лёд растекается по моим венам. Остатки кошмара цепляются за сознание липкими когтями.

Это оно?

Тот момент, когда он окончательно сорвётся?

Когда зверь в нём выйдет наружу?

Придётся ли мне… остановить его? Убить собственного брата, чтобы защитить стаю. Айви.

Неужели мой сон был, чёрт возьми, предзнаменованием?

Я уже двигаюсь — встаю между ним и кроватью. Остальные встают рядом, создавая массивную стену из мускулов и угрозы. Никто даже не задумывается — все готовы встать между опасностью и нашей омегой.

Её защита — это единственное, что объединило нас так, как Совет мечтал годами. И, возможно, именно это и разрушит нас в итоге.

Но Призрак не атакует. Вместо этого медленно поднимает руки.

Конвой едет, — показывает он руками, жесты резкие, нервные, но отчётливые, несмотря на его обычно неуклюжие лапищи.

Облегчение обрушивается на меня волной — такой сильной, что ноги едва держат. Я выдыхаю, дрожащей рукой заправляя волосы назад.

Призрак не терял контроль.

Не сходил с ума.

Он предупреждал нас.

Давал шанс подготовиться.

Призрак ненавидит язык жестов. Пользуется им только когда совсем надо, и то — через силу. Большую часть времени мы и так понимаем друг друга без слов. Но бывают моменты, когда иначе нельзя.

Я выучил жесты ещё тогда, когда отец впервые привёл Призрака домой — что, конечно, старик сам и пальцем не пошевелил сделать. Тогда все — отец, соседи, преподаватели — считали, что он вообще не способен чему-то научиться.