Чтение онлайн

Малыш, ты ведь знаешь вон тех двоих? – спрашивает она.

Пирс бросает взгляд на курящих у дверей паба мужчин и сразу оживляется. Приглаживает волосы, пытается острить.

А, веселая компашка, бросает он.

Пирс знает всех в Лондоне, сообщает мне Нэнси.

Она тащит меня к пабу. Или это я ее тащу. Так или иначе, но мы оказываемся внутри. Пирс, кажется, доволен таким поворотом событий. Стоит нам войти, как все вокруг начинает сиять яркими красками. Из динамиков несется «Реабилиташка» Эми Уайнхаус. Народ толпится у бара и жует чипсы. Какой-то парень со стрижкой маллет увлеченно дергает за рычаги игрового автомата. Краем глаза я вижу, как загораются кнопки. Лоб все сильнее сдавливает, словно голову мне перетянули стальной лентой. Каждый предмет в этом помещении, даже серебристый лак у Нэнси на ногтях, даже игровой автомат однажды обязательно рассыплется в пыль или сгниет от старости. Окружающий мир мерцает и, кажется, вот-вот распадется на отдельные молекулы. Двое мужчин, узнав Пирса, приветственно поднимают кружки. Один из них окидывает меня взглядом с ног до головы. Наконец-то, наконец-то. Меня словно раскрасили кисточкой. Я вновь состою из плоти и крови, больше не какой-то ходячий труп.

Привлекательными этих парней не назовешь. Один похож на медведя, которого насильно запихнули в человеческие шмотки. Зато они оба находят привлекательной меня. Еще они знают Нэнси, начинают расспрашивать ее, как продвигается диссертация, и упоминают скандал, о котором я ни слухом, ни духом. Прикинувшись тенью Нэнси, я стараюсь кивать в правильных местах. Медведь в костюме спрашивает, что я пью. Отвечаю – водку с клюквенным соком. Давно такого не слышал, отзывается он. Я достаю молескин, пишу свой ответ на странице, а потом отдаю сумку Нэнси и отхожу. Вернувшись, вижу, что мужчина что-то пишет в моем блокноте. Вырываю у него молескин, а он смеется. На страничке написано: «Тебе нужно расслабиться. Давай потискаемся, тебе понравится».

Нэнси утаскивает меня куда-то и по дороге шепотом называет мне имена посетителей, которых я должна знать. Все сплошь издатели, редакторы, владельцы небольших газет. Кто-то произносит что-то об Ирландии и восьмой поправке, и Нэнси мгновенно уносит. Мне тепло, даже жарко. Ее речь меня завораживает, с восхищением отмечаю, как точно она строит предложения, как искусно сочетает эмоции и факты, но вдруг замечаю, что Пирс вот-вот потеряет терпение. Он переглядывается с медведем в костюме поверх головы Нэнси, и мне хочется пнуть его в голень. И прошипеть – не смей! Медведь в костюме неожиданно заводится, словно подзарядившись отвагой от шумной пьяной двадцатидвухлетней девушки ростом в пять футов.

Ты слишком много говоришь в свое оправдание, заявляет он.

Как всегда, отбривает его Нэнси. Потому что тебе в свое сказать нечего.

Мне ужасно нравится, что она так плохо себя ведет, кажется, будто и у меня внутри что-то высвобождается. Пирс от ее ответа просто остолбенел. Вероятно, медведь в костюме – какая-то важная шишка. Таким, как он, безбашенность Нэнси обычно нравится только до поры до времени, потом они начинают ее бояться. Я придвигаюсь к медведю поближе и начинаю теребить ему бороду. Почему-то флиртовать с мужчинами на глазах у Нэнси всегда очень весело. Мы заказываем еще выпить. И занимаем столик. Пирс отпускает очень смешную шутку, и на мгновение я вижу его глазами Нэнси. Он обвивает рукой ее талию, она кладет голову ему на плечо. Я улыбаюсь ему, и он тоже мне улыбается. Мы сидим рядом, и он рассказывает мне байки про самых жутких своих студентов. Все они чем-то напоминают мне нас с Нэнси. Пирс пытается их спародировать. Получается не очень, но я смеюсь, и он расслабляется. Он напыщенный, тщеславный, очень не уверен в себе и изо всех сил пытается произвести впечатление. За это он достоин уважения. По крайней мере не ленится, верит, что есть некая социальная лестница, по которой можно подняться до самой вершины и стать, кем захочется.

Мы с Нэнси выписываем балетные па в переулке. Пирс, ругаясь себе под нос, ушел далеко вперед.

Разворот! – командую я. Арабеск! Ассембле!

По дороге в Примроуз-Хилл, где живет Пирс, мы останавливаемся возле маленького магазинчика. Пирс отказывается заходить в него, остается на улице и наблюдает за нами через окно.

Нэнси покупает шаурму. А я – две порции картофеля с сыром.

Потом мы ковыляем по улице, облизываем пальцы и обсуждаем людей, которых видели вечером. Небо над головой постепенно бледнеет.

Помню, один был похож на крота, говорю я.

Это, наверно, Сэм, отзывается Нэнси. Или Дэвид? Он хорошо танцевал?

А разве мы танцевали?

Ты кружилась, как Роуз в «Титанике», сообщает она.

Да, точно, киваю я.

Ты что, шутишь? Правда, что ли, не помнишь?

Помню, конечно. Просто отвал башки. Я кружилась и кружилась. Как дервиш.

Мысленно перебираю обрывочные воспоминания о последних часах, рассматриваю картинки. Напрягаю память изо всех сил, но всплывает только, как я кружилась, твердила кому-то, что основная проблема в «Касабланке» – это то, что Рику не хватает общения, как у меня свело живот, когда заиграл Джонни Кэш, и как пол ринулся мне навстречу, когда я потеряла равновесие.

Стоило нам выйти из паба, как Пирс снова принялся нас сторониться и поглядывать свысока. А я считаю, если меня презирают, пускай уж это будет заслуженно. Шагает он, однако, весело и постукивает по тротуару блестящим кончиком зонта. Мы останавливаемся у входной двери, и тут он оборачивается, смотрит на Нэнси очень строго.

И спрашивает – голубка, ты помнишь правила?

Гадаю, не втянут ли меня сейчас в какую-то извращенскую секс-игру. Эта мысль не вызывает у меня ни возбуждения, ни отвращения. Мне жутко скучно. И я знаю, что, как только опьянение спадет, мне снова станет паршиво.

Пожалуйста, просит Нэнси. Только один раз.

У меня от ее по-детски жалобного тона зубы сводит, к тому же на Пирса он все равно не действует. Он не сводит с нее глаз, пока она не закрывает пластиковый контейнер и не выбрасывает его в урну.

Тогда Пирс переводит взгляд на меня, а я начинаю демонстративно пихать в рот картошку и наматывать на пальцы полоски расплавленного сыра. Прекращать я не собираюсь, и, осознав это, он тяжко вздыхает и начинает звенеть ключами в темноте.

Нэнси украдкой стягивает у меня немного сыра.

Великолепный вечер, говорит она. Но Пирс злится только сильнее. Кстати, заметила, что ты становишься все больше похожа на меня?

Мы входим. Пирс коротко кивает – что, очевидно, должно означать «спокойной ночи» – и устремляется вверх по лестнице. Я включаю воду, наполняю кружку для Нэнси, а потом стакан для себя. На полу в кухне лежат полосы лунного света. Я замираю в одной из них и смотрю, как в стакане оседает пыль. Жаль, что вода тут не такая, как идет из крана в Нью-Йорке. Там она теплее, и ее проще проглотить, не почувствовав вкуса. А здесь я взвинчена, и вода тоже кажется живой.

Судя по дизайну квартиры, Пирс годами изучал, как обставлены дома интеллигенции в Северном Лондоне. Но чувствуется тут и, как выразилась бы Тесс, легкий налет родных графств: на спинку черного кожаного дивана наброшена меховая накидка от «Уайт Компани», в вазе стоит букетик голубых шелковых цветов. Должно быть, мать Пирса «спасла» их из святилища его детской. Я сажусь на диван-кровать, и матрас подо мной проседает. В ногах лежит стопка постельного белья в цветочек, от которой попахивает затхлостью. Оглядываюсь в поисках сумочки, хочу принять еще одну таблетку клоназепама. О том, чтобы лечь спать, и думать нечего. Взгляд мечется с одной яркой вещи на другую – красная сумочка Нэнси, стелящиеся по полу края зеленых бархатных занавесок.

Не ложись пока, говорю я, дергая Нэнси за руку. Побудь со мной. Мне страшно.

Она опирается коленом о диван и смотрит на мою руку.

Это те, с клубничным вкусом? А можно и мне одну?

Голубка! – зовет Нэнси Пирс со второго этажа.

Не хочу, чтобы вечер заканчивался. Вытряхиваю из пузырька маленькую розовую таблетку, даю ее Нэнси, а еще одну глотаю сама. Мне они нужны сильнее – я вся искрюсь от статического электричества. А в таком настроении я опасна. Пирс снова зовет Нэнси, и она с трудом выпрямляется.