Чтение онлайн

«Терра Нуара» встретила младшую Воле почти гробовым молчанием и холодным равнодушием. Дворецкий, сменивший на этом посту Пьера Ману и открывший ей двери и почтительно пропустивший в мрачный и темный холл, лишь осведомился о её имени и цели визита и, услышав, что зовут её Моник де Воле и прибыла она по личному делу, кивнул и скрылся за боковыми дверями. Оставалось только ждать, когда он вернется и проводит её в кабинет герцога или гостиную.

Оставшись в одиночестве, Моник, как и все, кто оставался один в холле «Терры Нуары» обратила взгляд на портрет герцога Дюрана. Тому, кто, подобно Моник не знал его, портрет часто казался неудачным, потому что изображал не надменного и холодного герцога, а уставшего и страдающего человека. Но тем, кто, как Клод и Ида, в достаточной степени знали Эдмона, портрет мог показаться бы великолепнейшим образцом портретной живописи. Видимо, и сам хозяин считал это свое изображение удачнее многих, раз повесил его там, где его мог видеть каждый посещавший его дом.

— Господин герцог готов принять вас, — от неожиданности младшая Воле вздрогнула и быстро обернулась на дворецкого, который стоял за её спиной. — Прошу проследовать за мной, госпожа Воле.

Теперь уже уходить было поздно и, тяжело вздохнув, Моник направилась вслед за своим провожатым в ту самую боковую дверь, за которой он скрылся несколько минут назад. За дверью оказался коридор и, так как гостиная не могла располагаться так далеко в доме, Моник справедливо рассудила, что Дюран примет её в своем кабинете. Эта комната представлялась ей таким же мрачным и темным местом, как и весь дом, и со стенами, непременно обшитыми темными деревянными панелями, какими непременно, по мнению младшей Воле, полагалось обшивать стены кабинетов.

— Сюда, пожалуйста, — проговорил дворецкий, останавливаясь и почтительно распахивая перед Моник дверь. Отступать было совсем уж поздно и младшей Воле не оставалось ничего другого, кроме как зайти внутрь. Комната и в самом деле оказавшаяся кабинетом герцога Дюрана поразила Моник тем, что оказалась просторной и светлой, с большими окнами, которые выходили на уже куда более ухоженный, чем несколько месяцев назад, парк. Деревянные панели, неразрывно связанные в сознании младшей Воле со словом кабинет, все же имелись. Эдмон, занятый каким-то бумагами, сидел за широким столом и, казалось, не обратил никакого внимания на визитершу, но Моник, если бы обладала должной наблюдательностью, могла бы заметить, что его глаза не бегают по строчкам документа, а направлены в одну точку.

— Господин Дюран, добрый день, — произнесла Моник, слегка склоняясь в легком реверансе. — Прошу прощения, если отвлекла вас от дел, но я…

— Прелестно, — проговорил Дюран, поднимая голову от бумаг. — Теперь, чтобы попросить в долг виконтесса будет присылать сестер?

— Я… — начала, было, Моник, желая продолжить оборванную фразу, но осеклась под его холодным взглядом. То, каким образом хозяин поместья встретил её, лишило её тех жалких остатков решительности, которые ещё были у неё.

— Да, вы, — спокойно кивнул Эдмон, откидываясь на спинку кресла и складывая тонкие пальцы в замок. — У меня, если быть честным, мадемуазель Воле, нет даже предположений по поводу того, что ещё могло привести вас в «Терру Нуару».

— Меня привели вы, — как можно более уверенно проговорила Моник, гордо приподнимая голову, словно желала посмотреть на собеседника сверху вниз. Герцог Дюран обреченно качнул головой, вспоминая, каким исполненным невыразимого благородства был этот же жест у Иды и, подаваясь вперед, сказал:

— Что бы вы ни желали мне сейчас сказать, подумайте трижды, стоит ли вам говорить мне это сейчас. Я подожду. И пойму, если вы уйдете, не сказав ни слова.

— До «Виллы Роз» три мили, — упрямо тряхнула головой Моник, — у меня было предостаточно времени подумать и предостаточно времени, чтобы развернуться и уйти, но я этого не сделала.

— Да, я вижу, — снова кивнул Эдмон, усмехаясь тому, что эта ситуация дежавю той, что однажды произошла на мосту через небольшую речку в окрестностях Вилье-сен-Дени. — Я знаю, что вы хотите мне сказать, но всем ли будет лучше, если я услышу это вас, и мои догадки перестанут быть только моими догадками? Может быть, некоторые вещи лучше оставить невысказанными?

— Если вы и так знаете, то какой мне смысл молчать? — с долей горького сожаления пожала плечами младшая Воле. — Я люблю вас.

Герцог Дюран тоже пожал плечами и, снова переплетя пальцы, откинулся на спинку кресла.

— Что ж, — ответил он, глядя прямо на Моник, которая почувствовала себя под его взглядом загнанной в западню жертвой, которая, зная о ловушке, вынуждена бросится прямо в неё, так как другого выхода нет, — любите, мадемуазель Воле. Я могу лишь пожелать вам удачи на этом тяжелом пути и напомнить, что этот крест вам придется нести самостоятельно.

— И это все, что вы можете сказать в ответ на моё признание? — спросила Моник и в её голосе послышалась угрожающие нотки гнева и отчаянья.

Эдмон устало вздохнул и, поднявшись из кресла, направился к двери, не обращая никакого внимания на негодование младшей Воле, которая бросилась за ним следом. Продолжать этот, неприятный обоим, разговор, герцог был неманерен, но его настойчивая поклонница была иного мнения.

— Почему вы так жестоки? — почти выкрикнула Моник, впиваясь цепкими пальцами в рукав его сюртука и не позволяя открыть дверь кабинета и вежливо выставить её вон.

— Сделать кого-то счастливым куда сложнее, чем причинить боль, — Эдмон выразительно взмахнул рукой, словно желал указать на кого-то. — Я жесток из желания упростить собственную жизнь, мадемуазель Воле.

— Но ведь… — начала было Моник, но затем замолчала, словно обдумывая следующую фразу. Герцог Дюран молча смотрел на неё сверху вниз, с почти холодным равнодушием, и ожидал следующей фразы.

— В конце концов, я прошу не так много, господин Дюран, — наконец произнесла она, слегка понизив голос и подняв глаза на собеседника, не выпуская, однако, его рукав из цепкой хватки.

— Конечно, всего лишь меня и мои деньги в вечное пользование, — усмехнулся Дюран какой-то злой, нечеловеческой усмешкой. — Спрос на мое расположение чрезвычайно велик. Я нужен всем, мадемуазель Воле, не только вам.

— А вам никто, господин Дюран, — Моник решила бросить на стол свой последний и единственный козырь, — у вас ведь есть Ида.

Только самообладание, редко дававшее трещину, помогло Эдмону сохранить на лице непроницаемую равнодушную маску. Нельзя было дать понять младшей Воле, что она, возможно случайно, вытащила на свет истинную суть их отношений. Эдмон уповал на случайную догадку лишь потому, что знал, что Ида не настолько глупа, чтобы раскрыть свою позорную тайну горячо ненавидимой сестре. Он знал о том, что осведомлена Жюли, иногда с содроганием думал о том, что вот-вот догадается Клод. Но Моник, он был в этом уверен, не знала и не могла знать.

— Что вы имеете в виду? — спокойно спросил герцог Дюран, глядя на Моник сверху вниз. Он одновременно желал и не желал услышать её ответ, потому как даже случайная догадка, укоренившаяся в мозгу младшей Воле, грозила обернуться проблемами. Кроме того, Эдмону совершенно не хотелось неосторожным словом только усилить эту догадку.

— То, что сказала, господин герцог, — лицо Моник все больше приобретало насмешливое и жесткое выражение. — В этом нет ничего зазорного, уж поверьте мне. На этом свете нашлись бы мужчины, которые посчитали бы, что моя сестра достойна того, что бы бросить к её ногам полмира.