Чтение онлайн

— Ни малейшего. Моник, у меня сейчас нет на это времени, поговорим позже, когда ты, наконец, сможешь внятно объяснить, в чём состоит моё преступление, — Ида развернулась и пошла к лестнице, подбирая юбки.

— А что будут говорить о тебе? Ты об этом подумала? — бросила ей вслед Моник.

— Обо мне всегда что-то говорят, — с ледяной улыбкой произнесла Ида и, гордо подняв голову, продолжила свой путь.

Жюли продолжала молча смотреть на дверь. Похоже, военные действия начали приобретать более разрушительный характер. А началось всё с совершенно бесполезного и глупого соперничества из-за Дюрана, которое в свою очередь началось из-за лихорадочной погони Иды за деньгами. Жюли дернула за шнурок звонка и снова вытянулась на кровати. Ей были безразличны надежды и чаянья обеих сестёр: этот человек любил только себя и не намерен был этой любви изменять. Но пусть они упиваются этой враждой сколько угодно: женщины, соперничающие за любовь мужчины, всегда выглядят жалко и достойны лишь сожаления.

За завтраком в столовой царила невероятная тишина. Ида и Моник сидели за столом vis-`a-vis* и так, как будто одна для другой не существовала. Младшая Воле все ещё пребывала в расстроенных чувствах, о чём ясно говорили её покрасневшие глаза, а средняя виконтесса была невозмутима и спокойна, как мраморное изваяние. Жюли, которая оказалась словно меж двух огней, предпочитала тоже хранить молчание и делать вид, что и понятия не имеет о ссоре сестёр, хотя Моник утром кричала так, что, наверное, было слышно даже в Париже. В душе она поддерживала Иду, но прекрасно знала, что вскоре ей придётся слушать жалобы Моник на нерадивую сестру. И действительно, как только завтрак был окончен, и Ида вышла за дверь столовой, гробовая тишина была нарушена.

— Она совершенно не чувствует себя виноватой! — раздражённо заговорила Моник, сжимая в кулачки лежавшие на коленях ручки. — Как она вообще додумалась до такого? Как можно было меня так унизить? Что обо мне теперь будут говорить люди?

— Я думаю, люди поймут, что Ида сделала это не из-за заботы о тебе, — как можно мягче ответила Жюли. — Ты — добропорядочная молодая девушка, тебя вряд ли когда-нибудь кто-то здесь осудит.

— Подумать только, они все танцевали со мной, потому что она их попросила! — не унималась Моник. — И как ты думаешь, от кого я это узнала? От герцога Дюрана! Он словно посмеялся надо мной, когда сказал об этом!

— Уверена, что именно это он и сделал.

— Он не так плох, как вы все считаете! — воскликнула младшая Воле, ударяя всё ещё сжатым кулачком по столу.

— Моник, он — не ангел Господень, — покачала головой Жюли. — У него это написано на лице и весьма заметно, хочу тебе сказать.

Моник готова была метать гром и молнии.

— Ты веришь всем этим сплетням, которая распускает мадам Бонн? — негодующе проговорила она, сжимая в руке салфетку. — Это же ложь! Этого не может быть!

— А ты что-то очень яростно его защищаешь, — улыбнулась Жюли, и Моник прикусила губу. — Да, он не самый плохой человек на свете, несомненно, есть ещё более отъявленные негодяи, но он и вполовину не так хорош, каким пытается казаться. И из-за такого человека уж точно не стоит соперничать с Идой.

Моник резко вскочила из-за стола и, опершись на спинку стула, несколько мгновений смотрела на Жюли, испепеляя её гневным взглядом.

— Ты просто меряешь всех людей своей меркой, — наконец произнесла она глухим голосом. — Если ты такая, то это не значит, что все вокруг такие же.

Прежде, чем онемевшая от такого оскорбления Жюли нашлась, что ответить, Моник, громко хлопнув дверью, вылетела из столовой. Она готова была собственными руками убить любого, кто посмеет ещё раз сказать ей, что герцог Дюран на самом деле недостойный всякого внимания человек.

Моник вбежала в гостиную, так как в библиотеке, которая была, несомненно, более уединённой комнатой, наверняка сидела Ида, и, устало упав на диван, откинулась на спинку. Какое Жюли дело до того, кому её нелюбимая сестра отдала своё сердце? Как она могла подумать, что Моник опустится до такой низости как соперничество с Идой? Младшая Воле устало прикрыла глаза, прикусив губу. Но простить сестре её отвратительный, ужасный поступок она не может. За это публичное унижение Ида должна ответить. Сознание девушки медленно проваливалось в тёмную пустоту.

***

Дни медленно тянулись, превращаясь в недели, жизнь пошла своим обычным размеренным темпом столичного пригорода. Ничего не менялось, да никто и не хотел ничего менять. В сущности, здесь никто и не жил: все лишь приезжали отдохнуть от жизни, от Парижа, с его суетой и огнями, сплетнями и интригами. Жители как обычно прогуливались утром по улицам городка, когда была хорошая погода, а если было хмуро или шел снег, сидели в своих гостиных и кабинетах с книгами и чашками чая. Сегодня было похоже на вчера, а завтра (любой бы поставил на это тысячу франков) будет похоже на сегодня.

Было десятое января. Погода стояла невероятно хорошая, не по-зимнему теплая, и после завтрака Жюли ушла на прогулку. До города было от силы три-четыре мили, и Жюли рассчитывала вернуться к обеду. Прогулки она не любила и не могла сказать, что толкнуло её на совершение этого паломничества. Впрочем, какой бы ни была причина, заставившая маркизу Лондор отправиться в путь, скоро она была в городке.

Из-за хорошей погоды на улицах было много народу, и Жюли постоянно приходилось с кем-то здороваться и, мило улыбаясь, обмениваться банальными фразами о погоде. Во время этих малосодержательных разговоров Жюли поняла, почему она, собственно, и не любила прогулки в городе и предпочитала сад «Виллы Роз»: там никто не отвлекал от мыслей восторженными возгласами в адрес погоды. Но сад оккупировала Ида, решив именно сегодня поупражняться в стрельбе.

— Жюли! — этот возглас заставил её остановиться и обернуться. С другой стороны улице к ней быстрым шагом шла Катрин Алюэт, двоюродная сестра Анри и Шарля.

Катрин была веселая девушка двадцати лет, с темно-каштановыми волосами, которые отливали красноватым медным блеском, и темными вечно смеющимися глазами. На добрых пятьдесят миль вокруг было не сыскать особы, которая была бы еще больше ограничена в своих взглядах и интересах. В обществе она, впрочем, слыла доброй и кроткой.

— Рада тебя видеть. Сегодня чудесная погода, — с ходу заговорила Катрин. Жюли, которая и сама ко многому относилась поверхностно, любила иногда побыть в обществе этой девушки.

— Катрин! Какая встреча! — с улыбкой ответила Жюли и, взглянув в лицо собеседницы, добавила: — я вижу, у тебя есть, что рассказать, потому что вид у тебя крайне обеспокоенный. Что-то случилось?

— Как тебе сказать, — неуверенно протянула Катрин. — Это случается каждый год, причем в одно и тоже время. Не то что бы мне совсем не нравилось, конечно, я понимаю, это их родственник, но… Но ведь всем в округе не нравится… Неужели нельзя как-то вежливо отказать?

— Катрин, я не пойму, о чем ты. Точнее, о ком, — сдвинув брови, настороженно произнесла Жюли.

— О брате мадам Элен Шенье. Ты должна его помнить, Жюли, он приезжает к ним после каждого Рождества, наверное, уже года четыре подряд, — быстро заговорила Катрин. — Такой высокий, худощавый, лет тридцати семи.

— Катрин, я же никогда не оставалась здесь на зиму, когда вышла замуж, — улыбнулась Жюли, — поэтому неудивительно, что я о нем не знаю. Но что с ним не так?

— О боже, Жюли, с ним все не так! — воскликнула Катрин и, оглядевшись по сторонам, понизила голос. — У него очень дурная слава. Понимаешь, он… не любит женщин и… предпочитает мужчин.