Чтение онлайн

– Мы слышим людей внизу, а они даже не подозревают, что мы тут сидим. А у нас тишина. Послушай, ее!

Они слушают. И вдруг откуда-то издалека налетает-доносится мужское имя. Потом, когда они возвращались в Тайницкую башню, Тейя шепчет Мельгарду:

– А я у стены на лужайке имя услышала!

– Ой, я тоже! – радуюсь я тому, что мне не прислышалось. – А какое?

– Тайт Мосул.

Тейя назвала мужское имя – совсем не то, что услышал Мельгард. Пройдёт много лет. Тейя встретит фантом погибшего мужа. И она выпалит ему без предисловия:

– Помнишь, мы сидели на невидимой лужайке у Белой стены? И я услышала мужское имя Тайт Мосул, помнишь?

– Да… – с трудом вспомнил он.

– Так вот предсказание было верным – после твоей смерти я оказалась в гареме твоего сына, рождённого старшей твоей супругой, мною… Он был мне невыносим… Я отравила сына, твоего сына… Я была вынуждена…

В голове у него что-то кликнуло, вспомнилось давно забытое, и он ахнул.

– Мне ведь тоже тогда послышалось имя будущего избранника… Ань Баал! Только потом я об этом напрочь забыл.

– Да… Чудеса? Он мой сын от тебя. Обычное предсказание храмовых стен и зачарованных лужаек? – Тейя засмеялась – Он предал меня… Я заколола его копьём… – Она продолжала смеяться.

Так несколько солнечных лучей пробились в сумерки жизни молодого повелителя. Но, как бы то ни было, он пришёл в год 1147 на помощь отвергнутой братом Нетери. Он призвал её к себе. Она была на тринадцать лет моложе его.

Юная Нетери явилась к Амен Гету.

– Что это с тобой сегодня утром? Кажется, ты взволнована? – спросил он.

– О, Амен, – ответила она, – мне снился такой чудесный сон!

– И что же тебе снилось?

– Мне снилось, что я Исида.

– А кто же тогда я?.. «Амон?» – сказал, пожимая плечами, Гай Мельгард. – Ну ладно, теперь дела.

– Но, ведь я и есть Исида! – убедительно подтвердила она.

– Но и я Амен Ра, и к тому ещё и Гет – воитель.

Разные сущности по-прежнему выходят из подземных ходов, тех, что находятся в глубинных покоях холма. Но Тейя ведала, кто и что появляется на поверхность. И если это что-то доброе, Боровицкий холм пропускает, а если злое – прогоняет вон.

ЛУННОЕ БДЕНИЕ – 1

Тогда Ти была при Нём многими образами и была радостью всякий день, веселясь пред ликом Его во все время, веселясь на земном кругу Его, и радость моя была с сынами человеческими.

Притчи Тин – ниТ.

В

671222 лето от Сотворения Мира в Звездном Храме. В весеннюю ночную пору, у восточной окраины острова Ка Ра Амонд23, в теснине высокого дома дворца Пан Тий Капища24, под сводами овальной крыши, сидел Великий Писарь. Тёмный зал комнаты был тих, потрескивали искры поленья камина, у стола коптили угли жаровни, стол освещался двурожковым подсвечником изображавшем солнечный струг. Сводчатый подволок уходил ввысь, теряясь в сумраке. Алорк сидел на табурете напротив серебрёного кресла и напрягши все чувства приступил к лунному бдению.

Великий Писарь устроился очень удобно хотя едва ли осознавал это, до того напряжённо он слушал тишину. Не доносится ли звук предупреждающий, что пана Тейя и шаги её спешат к нему с вечной приязнью бессмертной. Для большего удобства он снял с окна ставню. В безбрежном лунном океане струились холодные потоки лучезарной луны. Расплескавшись по стенам зданий, они просачивались в промежности каменного лабиринта улиц, образуя на мощённых дорожках лужицы света. Таких световых пятен за окном было много и эти пятна украшали мрак, окружавший палату Пан Ти Капища, которое человеческое воображение населяло всевозможными живыми и мёртвыми существами всех известных бессмертных форм, грозных и нежных, таинственных и просто уродливых. Был он и достаточно храбр, неистов и был знающий в искусстве убийства. Ему по душе был азарт сражения, но он совершенно не выносил мёртвых, не выносил их потухших глаз и их окоченевших тел, он не выносил неестественно сморщенные распухшие тела. Этот человек чувствовал к трупам антипатию, его неприязнь была вызвана обострённой чувствительностью, его сильно развитое чувство красоты отторгало всё отвратительное. Он не в состоянии был смотреть на мёртвое тело без горечи, к которому примешивался оттенок злости и ненависти. В смерти нет живописности, нет мягкости, нет торжества, но мёртвое тело благоговейно называли величием смерти и это понятие являлось бессмертием. Ему, пребывающему ночью при лампе, привычным было дело рождать в одиночестве диковинный мир, в котором обычный предмет обретал совершенно иной облик. Он и предмет смыкались теснее, точно прижимаясь друг к другу. Этот предмет был полон едва слышного, леденящего кровь шёпота умершего звука, какой нигде не услышишь, то был звук шуршания губ по потёртому женскому черепу и то был шорох схожий с шуршанием опадавшей листвы: звук этот – без названия, форма его – без содержания. В звуке – перемещение в пространстве, хотя ничего не движется; в звуке – движение, хотя ничто не меняет места. Здесь фанатик солнца соприкасается с лунным бликом в любовной истоме.

– Лили спасётся, – шептали его губы, патетический характер его слов выражал трагический и виновный тон, – нестрашна будет её зима… Вновь будут волноваться ветры… Тебя, нуждающуюся в друзьях, заставляют страдать… Ужасна зависть в любви… Зависть, как разбойница, породила ревность… Тяжбы твои ужасны.

Здесь уместно обратиться к культу отрубленной головы, столь широкораспространённому в древней Европе. Саки хранили их, как величайшую драгоценность, не соглашаясь уступить эти черепа ни за какое вознаграждение. У них есть множество упоминаний об обычае отрубать голову у поверженного врага: не сделавший этого покрывал себя позором. В стенах жилищ имелись даже специальные ниши для хранения черепов. Связывали черепа с представлением о «жизненной силе», с исчезновением, которой «телесная жизнь» человека прерывалась. Средоточием жизни считалась голова и только отделив её от туловища, можно было надеяться иметь её и владеть ею, как собственной. Иными словами, душа – «жизненная сила», в отличие от души – «тень», души – «образ» и души – «дыхание», мыслилась вечной, причём смысловое значение «душа» нельзя понимать буквально.

Близко от Алорка, так звали Великого Писаря, находился бдительный и внимательный друг и он не чувствовал себя одиноким. Череп Лолы лежал на столе рядом с футляром для писчих бумаг, прямо перед ним. Проникшись настроением торжественности, он утратил ощущение связи с видимым и слышимым миром. Этот мир казался ему бесконечным и в нём не было ни людей, ни их жилищ. Вселенная казалась ему первозданной загадкой мрака, а сам он единственный безмолвный вопрошатель его извечной тайны. Поглощённый мыслями, вызванными настроением, он не замечал, как шло время.

В дверном проёме он увидел женскую фигуру. Он мог поклясться, что раньше этой фигуры там не было. Мрак поглощал её или, что более вероятно, проявлял её из себя так, что можно было ясно различить формы женского тела. Алорк был единственным, кто мог привлечь к себе её женский взор и пробудить в ней радость и воспоминание о нём у неё. Он подвергал себя такой участи, какую испытывал, когда Лола возвращалась к нему в женщине живой. Он проявлял необычную любовь и счёл бы за нарушение закона быть разлучённым с ней не только тут в жилище, но и за чертогом вечности. И то был не траур человека, а был вечный праздник Эри Тейи – куда на ночь скрывалось солнце. По своей преданности был он для неё почти супругом и стал им по оказанному ей благодеянию к «жизненной её силе»: был тем, кем был всегда – мужчиной. Бурный поток «слезы» был открыт для неё во всех его военных переездах, ведь её «жизненная сила», таилась многие годы во мраке скромного жилища – его мешка. Поэтому его заслуга перед ней, тем была велика, что он возвращал близким ей женщинам жизнь её самой. О, если бы он мог найти такого Бога или такую Богиню, способных отвратить от неё несчастье смерти. Доблесть мужчины требовала, чтобы жизнь была возвращена погибшей женщине-воительницы, и его доблесть была высокого положения в нём. Его убеждение было таково: он считал необходимым восстановить в правах ту, которую любил в своём воображении. Он полагал, что над Лолой, в которой царит насилие, и над которой он не имел никакой власти правосудие отсутствует. Поэтому он и пришёл однажды к убеждению, что для него самое место там, куда на ночь скрывается солнце. Он не сомневался в том, что справедливость, если ей суждено быть восстановленной, сама возвратит ему Лилит вместе с собой.

Женская фигура в дверях не двигалась. Алорк поднялся и подошёл ближе. Живое тело ярче выразилось от поднесённой лампы, вглядевшись в лицо старик увидел Лолу. Он вздрогнул и отшатнулся с чувством страдания, затем к лицу её он поднёс лампу. За вспышками пламени возникло лицо той, которую он любил и которую помнил, за живым лицом которой проступала непроглядная чернота. Он вглядывался, пока женщина не возникла перед ним с ещё большей отчётливостью. Она, как будто придвинулась к нему ближе.

– Лилит! – воскликнули его уста. – Ты вернулась!

Алорк отвёл взгляд от проявившейся во тьме Лилит и уставился на круглый череп её жизненности. Он будто убеждался в отсутствии в нём жизненной силы, он был охвачен знакомым ему чувством. Это был не страх, а скорее ощущение её рядом живой и ощущение отсутствия её мёртвой в черепе. Лола продолжала лелеять надеждой и не нуждалась ни в чём, кроме плоти своего тела.

– Ты у меня в крови, – сказал он Лоле, – и это чувство не изживает во мне уже четыре десятка лет.

То было для древних вполне естественным убеждением. Находя оправдание в каких-то неведомых нам фактах, они полагали, что кровь является некой душой – таинственной силой, способной выявиться в чужой крови, способной проявиться героизмом поверженного героя или чувством погибшей любовницы. Это чувство возникало из вобранной в тело крови-души, выпитой из кровавой горловины отрубленной головы. Такое убеждение являлось одним из догматов древнейшей религии, которую он исповедовал. Религия настойчиво внушала такие убеждения, подобно тому, как они твердили народу о бессмертии человека.