Чтение онлайн

— Еще не время, — наконец произнес он сквозь стиснутые зубы, едва шевеля губами.

Юри протянула свободную руку, чтобы убрать мокрые косы Таргена с его лица. Она на мгновение заглянула ему в глаза, прежде чем обвила руками и притянула ближе, уткнувшись лицом в шею и закрыв глаза, отчаянно пытаясь отгородиться от всего, что находится за пределами их клетки — воды, смеха онигокса, тихих криков кайтал в соседней камере.

Он переместился, перенеся на нее еще немного своего веса, вытянул ноги и прижал их к ее ногам, еще больше окутывая Юри своим теплом и твердостью. Она глубоко вдохнула его запах, поглаживая рукой вверх и вниз по влажной спине. Постепенно ее дрожь утихла.

Тарген расслабился только спустя много времени после того, как Мортаннис покинул комнату, хотя она могла считать его расслабленным только по сравнению с пиком прежнего возбуждения. Он все еще был тетивой лука, готовой лопнуть, и Юри могла чувствовать переполняющую его ярость, могла чувствовать его потребность в освобождении.

В наручниках или нет, она знала, что Тарген разорвал бы онигокса в клочья, если бы дверь клетки была открыта.

— Я с тобой, Юри, — пророкотал он.

Его слова застали ее врасплох, казалось, он читал ее мысли и пытался успокоить.

Грудь Юри сдавило от почти непреодолимых эмоций, и она коснулась губами его шеи.

— Останься со мной.

Он застонал.

— Потребуется, черт возьми, гораздо больше, чем четыре руки и шланг, чтобы оторвать меня, зоани.

ВОСЕМЬ

Прошло пять дней или шесть? Были ли они вообще днями? Не было никакого способа сказать, сколько времени прошло в течение циклов тьмы и света, которыйе контрабандисты поддерживали на протяжении всего плена Таргена и Юри — по крайней мере, никакого способа сказать с какой-либо уверенностью. Каждое потерянное мгновение, каждая неучтенная секунда приближали Таргена к пределу.

Независимо от того, отслеживал он это или нет, время усилило его Ярость.

Не имело значения, был ли цикл день-ночь на корабле сравним с таковым в Артосе, он знал, что прошли дни. Он не мог следить за временем, но и игнорировать его тоже не мог.

Проходящие минуты выстраивались, как солдаты, готовящиеся к бою, часы — как бронетанковые полки, а дни группировались, как межгалактические флоты, готовящиеся к вторжению. Теперь они все стояли против него, глядя сверху вниз, их цель была прикована к нему — тонкому ментальному барьеру, сдерживающему Ярость. Они хотели дать волю Ярости, наследию его народа, и дать ей разгуляться в этой клетке размером три на три метра.

Его кожа зудела, туго натягиваясь на распухших мышцах, которые подергивались от нерастраченной энергии, а дыхание было хриплым. Плечи ныли от дискомфорта, а запястья болели в тех местах, где его плоть была до крови натерта наручниками. Ярость притупила все остальные боли, которые он должен был испытывать, до такой степени, что сделала их незаметными.

Даже сейчас он не мог пожалеть о том, что принял Ярость, чтобы лучше служить своему виду. Сожаления были бессмысленны — особенно когда он так много забыл.

Он расхаживал по крошечному помещению камеры, двигаясь все быстрее и быстрее, помня только о Ярости и Юри. Не имело значения, была ли его грудь готова разорваться, а голова расколоться. Не имело значения, был ли его разум охвачен непреодолимой потребностью наносить урон, разрушать и убивать.

Или трахаться.

Его взгляд упал на Юри. Маленькую, беззащитную, нежную. Красивую. Его эрекция пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу.

Нет.

Он оторвал от нее взгляд и продолжил движение. Юри была его центром, его равновесием. Единственным, что удерживало его на земле. Она не станет мишенью для его Ярости. Он сдержится ради нее, защитит ее, как только сможет… даже если это означало защитить ее от самого себя.

И только ради нее он сопротивлялся желанию ударить головой о решетку, кричать и рычать, разорвать путы и заставить контрабандистов прийти и разобраться с ним. Это принесло бы только страдания и боль — потому что они не открывали дверцу клетки. Им и не нужно было этого делать, пока они не доберутся до места назначения. И когда Тарген не мог вырваться из клетки, не мог обрушить свою Ярость на похитителей, что ему оставалось?

Как бы сильно он ни боролся с этим, в конце концов он обратится к Юри. И это будет хуже, чем все, что ей пришлось пережить до сих пор.

Сражаться, а не трахаться.

Сражаться, сражаться, сражаться.

Сражаться с чем? С ебаной клеткой?

Блядь, блядь, блядь.

Нет, черт возьми! Это не ебанаяклетка!

Рычание вырвалось из его груди, и губы растянулись вокруг стиснутых зубов. Ему нужно было ударить кого-нибудь, что угодно, но его руки были скованы, и было не время освобождать их. В любом случае, что хорошего это ему дало бы? Его тело сломалось бы под усиленными прутьями клетки.

Он обвел взглядом комнату, но не позволил ему остановиться ни на ком из других пленников — даже на Илджиби, который стал бы идеальным выходом для его Ярости. Перебранка — это было не то, в чем Тарген нуждался прямо сейчас; ему нужно было действовать. Крен особенно остро осознавал, что находится в безопасности в своей клетке, и он стал довольно искусным в том, чтобы действовать Таргену на нервы. Провоцирование Илджиби привело бы лишь к тому, чтобы спровоцировать самого Таргена.

Черт.

Дома у Таргена всегда были способы выпустить Ярость до того, как она достигала этой точки. Конечно, иногда это приводило к поломке тренажеров, дырам в стенах, в которых не должно было быть дыр, или к избиению до потери сознания незнакомцев прямо на улицах, но, по крайней мере, он выплескивал ее до того, как она достигала убийственного пика, к которому стремилась в настоящее время. Он всегда оберегал тех, кто был ему небезразличен, от необходимости сталкиваться с правдой о том, кем он был.

Ярость была частью его до травмы головы. После она стала им самим.

Тарген услышал свист поднимающейся двери в помещение, почувствовал легкое дуновение на коже, когда в коридор ворвался более свежий воздух, почти сразу ощутил разницу — хотя он в значительной степени блокировал это, в камерах пахло телами, мочой и дерьмом.

Он опустил подбородок, оскалился и встал перед Юри. Даже если бы это, скорее всего, был Фириос, пришедший с пайками, Тарген не рискнул бы оставить ее беззащитной перед еще одной струей из этого гребаного шланга. Ее бледная кожа была испещрена синими и фиолетовыми пятнами в тех местах, куда попал поток.