Чтение онлайн

Человек, который может уважать и даже признавать в себе только того, кем, по его мнению, он «должен быть» в соответствии с правилами и моделями, которым он никогда полностью не соответствует, в лучшем случае может иметь завышенную самооценку и смутное ощущение, что он является хозяином самому себе. Скорее всего, он будет испытывать постоянные колебания самооценки и ощущения, что он владеет собой. Такие люди часто проявляют защитную заносчивость и даже высокомерие, но именно этим они предвосхищают ощущение покорности, унижения и стыда. Такие люди могут хорошо осознавать свое состояние, пытаясь избавиться от чувства своего несоответствия, напоминая себе, что они лучше других. В конечном счете, они таким образом себя осознают, постоянно за собой наблюдают, оценивая и сопоставляя себя с другими.

Симптомы и черты, которые мы только что описали, являются в той или иной форме или мере характерными для всех разновидностей ригидного характера. Это напряженный стиль. По существу, рассматривая дискомфорт, внутренне присущий этой динамике, можно было бы легко засомневаться в том, перевешивают ли субъективные издержки, связанные с организацией такого характера, выгоду, получаемую от его защиты. В сущности, это сомнение может появиться в отношении любой психопатологии в самых разных ее проявлениях. Но разные повороты и ответвления психологического развития нельзя запланировать и рассчитать в надежде на конкретный конечный результат. Это рефлекторные реакции на ситуацию здесь-и-теперь и на ощущения от нее, и каждый такой поворот в развитии может быть лишь стартом из какого-то предыдущего состояния равновесия.

Дальше мы рассмотрим две основные формы ригидного характера: навязчиво-одержимую и паранойяльную. Несмотря на различие соответствующих им симптомов, связь между состоянием навязчивой одержимости и паранойяльным состоянием оказывается даже более тесной, чем обсуждаемая ранее связь между истерическим и психопатическим характером. Здесь есть не только ясно выраженная связь между соответствующими им симптомами и чертами; относительно менее ригидное и более стабильное состояние навязчивой одержимости может послужить основой для развития более серьезного и менее стабильного паранойяльного состояния. Это говорит о том, что эти два состояния могут представлять собой не только защитную адаптацию двух тесно связанных, но противоположных доволевых психодинамических типов, как это происходит в случае истерической и психопатической личности, а отдельный тип ригидности, который в некоторых случаях может принимать крайние и менее стабильные формы. Во всяком случае, мы еще не можем совершенно точно определить среди многих других особую разновидность навязчиво-одержимого характера, склонного к развитию паранойи.

Ригидность навязчивой одержимости

Как уже известно, в основном ригидный характер соответствует той или иной форме навязчиво-одержимого характера. Навязчивая одержимость представляет собой не только преобладающую и легче всего узнаваемую разновидность ригидного характера; в определенном смысле она является наиболее фундаментальным типом ригидности. Это значит, что сущность динамики ригидного характера легче всего наблюдать в состоянии навязчивой одержимости, а другие симптомы или черты, которые иногда проявляются у ригидной личности, например, садизм и мазохизм, несложно вывести из этой динамики (Shapiro, 1981). Паранойяльные состояния также можно рассматривать как некое видоизменение навязчиво-одержимого характера.

Чрезвычайно заметны хорошо известные симптомы одержимости и навязчивости, такие как прекращение или защитное избегание действия и ощущения личной мотивации. Так, например, в навязчивом ритуальном мытье рук явно просматривается поведение, «накатанное» в соответствии с внутренней программой и никак не связанное с внешней реальностью. Несколько меньше оно заметно в более общих чертах одержимости стремления к совершенству, — эту черту вряд ли можно полностью устранить из детской доволевой ригидности. Настойчивое стремление к тому, чтобы все «было правильно», без различения объективно важного и объективно тривиального, сочетается с нормальными автономными суждениями. Субъективное ощущение действия заменяется смутным ощущением вынужденных действий по правилам (rule-driven).

Во многом то же самое относится к более или менее продолжительному преследованию цели людей, страдающих навязчивой одержимостью. Одержимая целенаправленность очень заметно отличается от обычной целенаправленности. В ней выражается не только индивидуальная цель в обычном смысле, желание что-то сделать или вызвать какие-то изменения в окружающем мире. Побуждение к навязчиво-одержимому целеполаганию порождает не связь человека с внешним миром, а его связь с самим собой. Такая целенаправленность действительно часто обладает какой-то ценностью, но, тем не менее, она может в основном побуждать к деятельности ради самой деятельности или, точнее говоря, заставляет делать что-то только для того, чтобы это «что-то» было сделано.

Крайний случай усилий, направленных на удовлетворение внутренних побудительных директив, — это навязчивые ритуальные действия, которые могут быть вообще безрезультатными или давать результат, не имеющий никакой объективной ценности. Но различие между навязчивым ритуалом и обычной навязчивой целенаправленностью не столь резкое, как могло бы показаться; во многом такая целенаправленная деятельность — каждый вечер носить домой портфель с деловыми бумагами — есть не что иное, как ритуальное, хотя и рационализированное действие.

И в ритуале, и (только менее остро) при обычной навязчивой целенаправленности человек ощущает себя рабом своей цели, в отличие от нормального ощущения. Он ощущает свою ответственность, которую чувствует находящийся под присягой солдат, выполняющий уставные требования, совершенно отдельно от осознания причин этих требований. В результате приложенных усилий солдат может почувствовать удовлетворение, выполнив свой долг, или чувство стыда, если он допустил промах или потерпел неудачу. Но в данном случае речь не идет о подлинном самоуправлении или совершенном выборе, а только об исполнении предписанного ответственного поручения. Чувство долга или ответственности перед высшим авторитетом в этом смысле притупляет ощущение индивидуального выбора и мотивации или выдавливает их в сознание, хотя при этом переживание неудачи даже усиливается.

Навязчиво-одержимая ригидность — это ригидность долга или, в особых случаях, ригидность нравственности. Такая мораль или нравственность не только более жесткая, грубая и требовательная по сравнению с моралью обычных людей, как это часто считается. Она не отличается от обычной высокой морали, только с более твердыми принципами и более строгая. Самые строгие моральные принципы не имеют признаков невроза. Особые отличия навязчиво-одержимой морали вовсе не количественные; они принципиально иные по своему качеству. Это мораль правил, которая в чем-то очень отличается от морали личных убеждений. Мораль правил притупляет или замещает нормальное ощущение индивидуального выбора и действия, тогда как обычная мораль в этом ощущении содержится. Именно поэтому некоторые люди с моральной одержимостью, включая религиозно-одержимых людей, могут совершать потрясающие нравственные падения. Именно поэтому некоторые люди, одержимые наведением чистоты, в каких-то случаях могут себе позволить быть совершенно грязными.

Это не значит, что обычная мораль, мораль по убеждению, у одержимых людей отсутствует или что такие люди живут, руководствуясь лишь моралью правил. У них может быть нормальная мораль, как, впрочем, и нормальные суждения. Только в отдельных, особых случаях это нормальное суждение или нормальную мораль замещает дополнительный, чрезмерный, основанный на правилах, авторитет. Но совершенно отдельно от этих правил, от их «следовало бы» и «не следовало бы», у одержимых людей есть ценности и принципы, влияющие на их взгляд на мир, на их повседневный выбор и на их менее осознаваемые действия. Хотя эти ценности могут существовать в большей, даже в подавляющей части их деятельности, большинство людей их обычно не замечает, как и все остальные ценности; они являются теми линзами, через которые человек видит мир. Но там, где возможности выбора и действия могут привлекать к себе внимание, там, где могут быть приняты решения, неизбежно повышающие осознание индивидуального действия, одержимые личности не могут опираться на собственные ценности или собственные суждения, не чувствуя при этом тревоги. В таких случаях они не рискуют нарушать свои правила. Даже в светской жизни очевидно, что объективно безопасный выбор или решение могут привлекать к себе внимание только потому, что они отличаются от уже установленных, а следовательно, авторитетных правил.

Например, если мужчине, страдающему одержимостью, вдруг пришлось нарушить регулярное расписание времени игры со своим маленьким сыном, к которому он действительно очень привязан, то его тревога разбудит призрак вреда, который он тем самым может причинить ребенку («Во всех книгах написано…»). Эта проблема еще больше повысит его тревогу. Этот милый славный человек беспокоится, что, если «он только поступил так, как ему хотелось», это может значить, что он проявил полное безразличие к потребностям и страданиям других, даже в собственной семье. Здесь не только отражение бессознательной амбивалентности; эта формула порождена его тревогой, вызванной отклонением от правил.