Чтение онлайн

Такова одна точка зрения из многих при ответе на вопрос, вызваны ли маниакальные или гипоманиакальные эпизоды (или депрессивные эпизоды, с которыми они, как правило, тесно связаны) чисто биологическими причинами. Такие состояния явно свидетельствуют о наличии внутреннего конфликта; в них содержится психологическая динамика. Нетрудно понять, что на настроение или основное эмоциональное состояние можно прямо воздействовать как биологически, так и психологически; но трудно себе представить, как с помощью химии создать определенную психологическую динамику.

Динамика

Джон Кастенс, страдавший маниакально-депрессивными состояниями, предлагает свое видение этой психодинамики. Оно подтверждает предположение Фрейда. Кастенс свидетельствует: «В состоянии депрессии меня преследовало чувство вины; моя нравственность не давала мне покоя… Что бы я ни делал, я чувствовал, что должен сделать что-то еще. Меня все время беспокоили мои прошлые грехи и неудачи…» (Custance, 1952, р. 61), тогда как в состоянии мании наблюдалось прямо противоположное: «В маниакальном состоянии [бремя морали] с меня спадало словно по волшебству» (Custance, р. 50).

Именно поэтому состояния мании и гипомании, а также депрессии нельзя считать просто «нарушениями настроения». Гипоманиакальные состояния не состоят лишь из ощущения возбуждения и чувства приподнятого настроения. Это возбуждение и приподнятое настроение имеют идейное содержание, и это содержание воплощает в себе особые установки, предвосхищающие тревогу. Фактически эти защитные установки время от времени сознательно формулируются. Можно говорить о почти что гипоманиакальной идеологии, о принципах гипоманиакальной подверженности внутренним побуждениям. Кроме всего прочего, она является программой, которая определяет проявление спонтанности, быстроту реакции, отвергает второстепенные мысли, сомнения и ограничения, а вместе с ними рефлексию, рассуждения и оценки (Custance, р. 174). Несомненно, такая точность и определенность в процессе регулярных клинических наблюдений создают у врача впечатление, что гипоманиакальная эйфория является искусственной или стремится быть таковой. Как говорит Кастенс, цель, которую нужно достичь, — это «свобода делать что хочется, свобода освобожденного Ид… свобода от всевозможных законов, ограничений и запретов» (р. 145).

Правда, чаще всего такая свобода описывается здесь не как программа, а как исключительное ощущение. Но это говорит о том, что такое ощущение не достигается и не продолжается в отсутствие деятельности. Это становится особенно очевидно, когда эйфория начинает истощаться. Бывший маниакальный пациент Алонсо Грейвс (Alonzo Graves), отмечая у себя нестабильность резкого подъема настроения, подробно говорит о необходимости активно поддерживать такой подъем. Он пишет: «При постоянных вторжениях реальности эйфория… скорее всего, заканчивается и требует некоторой намеренной мобилизации… Чтобы чувствовать себя радостным и неунывающим, мне лично приходилось петь …» (Graves, 1942, р. 673).

Очевидно, что действия должны быть такими, чтобы препятствовать мыслям, в которых содержится самокритика. Прежде всего, согласно Кастенсу, это означает «быть в состоянии постоянной активности»; «кроме всего прочего, нужно постоянно оставаться в движении» (Podvoll, 1990, р. 76).

Чтобы предвосхитить мысли, содержащие самокритику, требуется вообще избегать критического мышления. Так, Кастенс оправдывает отказ от «нормальных запретов, имеющих объяснение», а иногда пытается поддерживать свой дух (наряду с другими видами деятельности) «автоматическим письмом» — то есть писать быстро, не задерживая внимание на том, что написано. (Этот метод применяли сюрреалисты, стремясь получить доступ к бессознательному; иными словами, таким способом они пытались освободить себя от ограничений сознательной рефлексии.)

Психоаналитическое понимание мании и гипомании сосредотачивается в защитном механизме отрицания или «отрицания через гиперкоменсацию» (Fenichel, 1948, р. 410)[17]. Отрицание самокритичных или депрессивных мыслей наряду с вынужденным компенсаторным оптимизмом и самоободрением («Прошлым вечером я была великолепна!») явно присутствует даже у людей со слабо выраженной гипоманией.

Однако это должно казаться лишь частью более общего защитного типа управляемой активности и усилий избежать самокритичных мыслей и «ограничений, имеющих причину». Вполне вероятно, что именно побуждаемые внутренними влечениями действия (driven activity) и присущее им избегание самокритичных мыслей позволяют избегать «вторжений реальности» и продолжать человеку себя обманывать, что мир именно такой, каким он его хочет видеть. Возможно и то, что именно такая активность может порождать, по крайней мере у некоторых людей, подлинное ощущение возбуждения или «скоростной гонки» (speediness), несколько похожее на «опьянение бегуна» (runner’s high), которое дает поддержку самообману.

Гипомания и психопатический характер

Может показаться парадоксальным, но гипоманию сравнивали и с навязчиво-одержимым, и с психопатическим состоянием.

По существу, эти оба сравнения вполне понятны (и позже мы еще вернемся к состоянию навязчивой одержимости), но, наверное, связь с психопатическим состоянием является наиболее очевидной. В конечном счете, сущность защитного типа психопатии проявляется в импульсивной реактивности, в быстрой реактивности, позволяющей избежать рефлексии. А значит, не случайно, что преувеличения, часто — излишние преувеличения всех хорошо известных черт психопата, таких как отсутствие запретов, относительное бесстрашие или эгоцентризм, многословие, беспринципность, а также сама безрассудная импульсивность, — все эти черты можно найти у гипоманиакальной личности (табл. 4).

Таблица 4. Гипомания и психопатическая личность

Именно эти преувеличения, характеризующие гипоманиакальное состояние, отражают появление этого состояния в результате внутреннего давления побуждений (drivenness). Но вследствие этой подверженности внутренним влечениям гипоманиакальными чертами являются не только соответствующие преувеличенные черты психопата. Эта связь более сложная. Гипоманиакальные черты, независимо от степени их соответствия психопатическим, в какой-то мере оказываются осознанными, а психопатические черты — нет. В них заметны приложенные усилия, они искусственны, постоянно поражают наблюдателей своей «фальшью» и «претенциозностью» (Fenichel, 1948), в отличие от соответствующих черт психопата.

Тогда как психопатов можно сделать весьма вовлеченными, правда, эта вовлеченность бывает конкретной и не требует слишком больших затрат, гипоманиакальные личности сами исторгают поток шуток и развлекают окружающих. Психопаты ведут себя раскованно, часто — импульсивно, иногда — безрассудно. Гипоманиакальная личность не только более импульсивна, что, конечно же, верно; но вместе с тем у нее нет сознательных сомнений, она сознательно ведет себя крайне раскованно, иногда — разнузданно («Я буду делать то, что захочу!» — Freeman, 1976, р. 38). В своей импульсивности психопат действительно бесстрашен. Гипоманиакальность — это не просто более высокая степень психопатии; она предполагает наличие программы, в которой содержится бесстрашие («Нет ничего невозможного!»). Хотя психопат является многословным, гипоманиакальная личность еще легче справляется с неожиданными мыслями и побуждениями. Она сознательно отвергает любую потребность осмыслить что-то еще раз и утверждает, что вправе поступать таким образом.

Психолог, проводящий тест Роршаха, спрашивает, почему чернильное пятно кажется «ярким и красивым»; гипоманиакальный пациент отвечает: «Потому что мне хочется, чтобы оно было таким!» (Schafer, 1954, р. 254).

Есть и другое, очень важное, но несколько проблематичное выражение гипоманиакального типа вынужденной и осознанной спонтанности. Это субъективное восприятие самой спонтанности. Несмотря на явное свидетельство того, что спонтанность гипоманиакальной личности является вынужденной и осознанной (мы это уже отмечали ранее), она воспринимает себя в какой-то мере втянутой в действие «потоком» мыслей и импульсов.

Даже Кастенс, описывая побуждающую его (driven) программу в одном месте, в другом говорит об «ощущении импульсов, исходящих откуда-то извне моего (сознательного) „я“, которым невозможно сопротивляться». Он говорит: «Я могу смотреть просто так, совершенно бессмысленно, куда это меня приведет: к импульсу или действию» (Custence, 1952, р. 36).

Согласно клиническому отчету, маниакальный пациент Грейвс в этом отношении был более категоричным и более откровенным (1942, р. 504). Он описывает, как писал статьи «без каких бы то ни было умственных усилий… независимо от темы». Это заставляло его поражаться тому, что «его разум не просто передающее устройство».