Чтение онлайн

Но ожидания не оправдались. В июне 1921 г., уступив давлению со стороны США (Хирохито тогда пребывал в Европе), Великобритания ответила отказом на предложение Японии пролонгировать англо-японский договор. (Многие в Британии выразили глубокую озабоченность; японцы пребывали в шоке.) Впоследствии Уинстон Черчилль по поводу самороспуска англо-японского альянса заявил буквально следующее: «[Роспуск альянса произвел] глубокое впечатление на Японию и был воспринят там как акт небрежения азиатской державы западным миром. Многие связи, которые в будущем могли бы сослужить добрую службу в деле сохранения мира на земле, были утеряны».

Как-то вдруг не только Россия (тогда Советский Союз), серьезный противник, но и Британия получила от Японии ярлык «вероломной державы». Американские маневры по низведению англо-японского альянса в небытие в последующие десятилетия потеряли какую-то часть своей силы, однако именно тогда был дан злополучный толчок, сподвигший Японию на поступки в неблагоприятном для США направлении и в конечном счете столкнувший Японию с США лоб в лоб на Тихом океане. Токио оказался в изоляции — без друзей, без союзников, а в сентябре 1940 г. заключил Тройственный пакт с Германией и Италией…

Еще меньше бросалась в глаза перемена в степени влияния в самой Японии настроенных пробритански (и проамерикански) приверженцев космополитизма из элиты, включая не одну тысячу японцев, обучавшихся или путешествовавших за границей. Британская поддержка являлась жизненно важной в их трудах на пути большей открытости Японии внешнему миру, по избавлению от болезненной ксенофобии. Англо-британский альянс предоставлял Японии прочный международный статут и склонял стрелку дипломатических весов в пользу приверженцев разрешения международных проблем скорее посредством переговорного процесса, чем грубой силой. Очередную пощечину японцы получили на мирных переговорах в Версале, где США и Австралия (с мощной подачи доморощенных шовинистов с их воплями о «желтой угрозе») заблокировали предложение внести пункт о расовом равенстве народов.

С концом англо-японского альянса в Токио расширила политическое влияние армейская «Группа контроля». Хирохито еще не возвратился из заграницы, а уже предпринимались первые активные действия по подготовке военного противостояния с Западом. Князья Хигасикуни, Асака и Китасиракава стали, как представляется, одними из наиболее законспирированных армейских функционеров «Группы контроля». К тому времени двое из «Трех Воронов» уже находились в европейских столицах в статусе военных атташе, позже к ним присоединился третий «ворон» — Окамура из свиты Хирохито. В Баден-Бадене состоялась их конспиративная встреча, где в том числе обсуждались вопросы по согласованному возвращению «воронов» в Токио, предстоящим действиям генералитета по укреплению своих позиций и подготовке к войне. При поддержке японских дзайбацу под «индустриальной крышей» на территории американских Филиппин, голландской Вест-Индии и некоторых других началось строительство секретных военных объектов: подземных комплексов (якобы шахт), всепогодных взлетно-посадочных полос (на удаленных плантациях), крытых доков для стоянки подводных лодок (в береговых скалах) с позициями стационарной корабельной артиллерии (для защиты от нападения со стороны Южно-Китайского моря). Лишь недавно в распоряжение исследователей попали документальные свидетельства о начале такого рода подготовки еще в 1921 г. (то есть когда распался англо-японский альянс, или за два десятилетия до японской атаки США в Перл-Харборе).

Несмотря на наметившийся регресс в отношениях с Альбионом, европейское турне Хирохито оказало на наследного принца живительный эффект. Брат Титибу свидетельствовал: «По-видимому, есть и такие, кто полагает, будто выросший в условиях затворничества [Хирохито] не осознает собственной несвободы. Я так не думаю… Я получил [от него] письмо, где он недвусмысленно заявляет о своих чувствах: „В Англии я впервые ощутил себя по-настоящему свободным человеком“… Полагаю, [он] весьма тяготился ограничениями, налагаемыми на него в императорском дворце».

В разговоре с Титибу Хирохито обронил: «Как человек я впервые познал свободу в Англии». Вновь и вновь он возвращался к образу птицы, отлученной от неба прутьями клетки. Поездка по Европе «дала птице возможность полета». Позже Хирохито скажет своему помощнику генералу Хондзё Сигеру: «Я наслаждался свободой в Европе. Хочу быть свободным как птица».

Тремя годами позже Титибу смог на личном опыте понять, что имел в виду брат, когда вспоминал о Европе. Третьему брату — принцу Такамацу — дозволяли меньше. В дневнике Такамацу есть такие строки: «Быть может, я никогда не узнаю свободы, стремясь к ней всем моим существом». Разница в возрасте между Хирохито и Титибу составляла каких-то четырнадцать месяцев. Такамацу моложе Титибу на два с половиной года, поэтому он не сблизился с Хирохито, как Титибу. Такамацу никогда, можно сказать, не ладил с Хирохито. Придет время, когда Хирохито подвергнет младшего брата критике за «проблемы» и «недостаточное почтение к авторитету».

Хирохито и Титибу вели дневники, до сих пор хранящиеся императорским двором за семью печатями, поэтому нам мало что известно об их личных взглядах и чувствах. Все, что мы имеем, — опосредованные свидетельства и воспоминания советников, приятелей, сторонних наблюдателей. Пожалуй, единственное, что у нас есть, так сказать, из первых уст, — опубликованные в начале 1990-х гг., выдержанные в строгом стиле мемуары супруги принца Титибу. В случае с принцем Такамацу дело обстоит иначе. В 1990-х гг. в одном из складских помещений обнаружили некоторые из его дневников, а вдова Такамацу опубликовала их на японском языке, несмотря на протесты со стороны императорского двора. В обнародованных дневниках перед нами предстает образ молодого принца, полного гнева, духа неповиновения и сомнений в собственных силах. В шестнадцать лет (тогда Хирохито находился за границей) Такамацу делает следующую запись: «Когда я задал адъютанту вопрос, касающийся его постоянного присутствия рядом, он сказал, что директор Судзуки приказал ему сопровождать меня везде, включая классные комнаты. Я расплакался. Начинался урок, мне следовало успокоиться. Куда бы я ни направлялся в стенах школы, они идут за мной. Почему они не доверяют мне передвигаться самостоятельно? В школе адъютанты подчиняются указаниям директора. В конце концов, мне самому решать, что делать, и не обращать на них внимание. Я не могу им приказывать. Но ведь это ужасно! Теперь и впредь я буду держаться с ними холодно».

На отдельном листке дневника за 1929 г. он пишет: «Не пойму, почему императорская семья должна служить в армии? И, главное, есть ли необходимость в самой семье? Не могу отделаться от мысли о бесполезности императорской семьи. Так как Японией правит „императорский род с времен изначальных“, то, возможно, наследный принц должен продолжить его, как заведено: конечно, желательно иметь и кого-то в резерве. Однако резервистов должно быть разумное количество. Полагаю, никто покуда так и не определил их необходимое число. По-моему, хватило бы одного или двух. Если задаться таковым вопросом, единственной причиной мне самому оставаться в лоне августейшей семьи следует признать сию вероятность служить запасным. Притом я не считаю себя ничего не решающим членом императорской семьи, но все же не уверен, что мое нахождение в настоящем качестве вещь самодостаточная. Самое бытие, единственный долг запасного, означает незамысловатое „быть“ и вести себя паинькой: каковы его личные добродетели и познания, значения не имеет. То есть я хочу сказать, императорская семья замкнута сама на себя, у нее нет деятельного компонента. В каком-то смысле я признаю разумность таковой замкнутости, и в то же время практикуемое теперь обучение членов императорской семьи никак не откликается на зов современности. По крайней мере учителя не предоставляют им возможности самим докопаться до истины». О «нахождении в резерве» Такамацу заявлял: «нет ничего нелепее» такой участи.

Приведенные выше выдержки из дневниковых записей Такамацу рисуют перед нами образ вдумчивого, тонко чувствующего и, с позволения сказать, несколько меланхоличного молодого человека, волею судеб замкнутого в удушающей атмосфере императорской семьи, связанного по рукам и ногам суровыми ограничениями (касающимися мельчайших аспектов его личной жизни), среди усердных соглядатаев и доносчиков, неотступно следующих за ним по пятам. Такамацу, должно быть, остро ревновал старших братьев к их относительной свободе, живя, по его собственному определению, «как таракан в горах». Вскоре Такамацу поймет: даже «свобода Хирохито» на поверку оказывается иллюзорной…

Перемена в Хирохито, вернувшегося в Токио из заморских стран, стала очевидной для всех. Японская пресса пророчествовала о скором «изгнании излишних предосторожностей» в деле сближения императорского дома с простым людом. Хирохито действительно подошел к той опасной черте, за которой начиналась территория «простого люда». Хирохито теперь запросто посещал скачки, по вечерам его могли видеть на раутах высшей японской аристократии — приветливой, льстивой… На завтрак наследник предпочитал ветчину, яйца. Любил шоколад. Играл в гольф в брюках-гольф! Одевался по-европейски (за исключением церемониала), его личные покои во дворце обставили мебелью из Европы.

В ноябре 1921 г. Хирохито стал принцем-регентом, а в следующем месяце решил организовать во дворце Асака неформальное мероприятие «по случаю возвращения домой». Приглашение получили все старые товарищи по Школе пэров. Виски герцога Этолла решили по этому случаю не жалеть. Хирохито самолично открыл вечер, заявив: «В последующие два часа забудьте о том, что я наследный принц. Отбросим церемонии!» Молодежь разразилась воплями одобрительного приветствия и приступила к делу. Граммофон крутил пластинки, привезенные из Лондона и Парижа; подавали спиртное. Непринужденно, весело; гофмейстеры — в ужасе. Князь Сайондзи отчитает Хирохито, как мальчишку — но позже. Больше такое «веселье» во дворце Хирохито не будет устраивать никогда.