Чтение онлайн

Однако вскоре Василий III наложил опалу на славного воеводу за то, что Семен Курбский неодобрительно отозвался о втором браке царя.

В 1521 г. в разрядах впервые появляются сыновья Михаила Карамыша: Михаил, Владимир Черный и Федор. Владимир в том же году погиб в войне с крымцами. Михаил Михайлович в 1522 г. был наместником в Торопце, затем служил воеводой до 1544 г., а в последний год службы даже получил чин боярина. Сын его и был Андрей Курбский.

Об отце князя Андрея позднее вспоминал Иван Грозный, говоря, что он Василию III «многия пагубы и смерти умышлял» вместе с Дмитрием Внуком. За это ему «гонения было много, да и убожества».

Действительно, Михаил Карамышев-Курбский поддерживал законные права великого князя московского Дмитрия Ивановича, которого официально венчал на государство его дед Иван III. Однако в результате переворота Дмитрий был заключен в темницу и вскоре умер при таинственных обстоятельствах. Увы, наши историки и писатели уже 200 лет слюнявят Дмитрия Углицкого, малолетнего эпилептика, незаконного сына Ивана Грозного [195] , а вот о настоящем «невинно убиенном» великом князе Дмитрии Ивановиче у нас напрочь забыли.

У Михаила Михайловича Карамышева-Курбского было три сына: Андрей, Иван и Роман. Старший Андрей родился в 1528 г. В 1549 г. он получил звание стольника и участвовал в первом Казанском походе Ивана IV.

Князья Курбские и их ближайшие родственники были одними из самых образованных людей в Московском государстве. Так, родным дядей Андрея Курбского был В.М. Тучков, образованнейший человек своего времени, один из редакторов знаменитых макарьевских Великих Миней Четьих, автор лучшей редакции Жития Михаила Клопского, нескольких других произведений.

В келье Московского Чудова монастыря, по словам В.М. Тучкова, они «говаривали о книгах у Максима и спорились меж собой». Видимо, Тучков немало интересного и полезного рассказывал своему любознательному племяннику о Максиме Греке. Недаром позже Андрей Курбский называл этого святогорского мудреца своим учителем.

Андрей Михайлович рано овладел не только ратной наукой, но и книжной премудростью. Духовным отцом Курбского был старец Ярославской Спасо-Преображенской обители Феодорит Кольский, имевший глубокие познания в области богословия и тогдашней книжности, занимавшийся переводами некоторых книг Нового Завета. Не удивительно, что он прекрасно знал Священное Писание, сочинения Отцов Церкви, а также русские летописи.

По возвращении из неудачного Казанского похода Андрей Курбский был отправлен воеводой в Пронск для защиты юго-восточных границ Руси от набегов крымских и казанских татар.

В 1551 г. Андрей Курбский вместе с князем Щенятьевым командовал полком правой руки, стоявшем на берегу Оки напротив татар. И когда крымцы осадили Тулу, Курбский и Щенятьев получили от царя повеление идти с полком на выручку. Татары отступили от Тулы, а Курбский и Щенятьев преследовали их и, догнав на берегу реки Шивороны, разбили наголову. Андрей Курбский в этой битве был ранен в голову, в плечо и в руки, но это не помешало ему через 8 дней снова выступить в поход и, двигаясь через Рязанскую область и Мещеру, по лесам и «дикому полю», прикрывать движение главных сил к Казани от нападения ногайцев.

Прибывший к Казани полк правой руки, которым командовали Курбский и Щенятьев, состоял из 20 тысяч пеших стрельцов и 6 тысяч казаков. Полк правой руки занял позицию за рекой Казанкой. Часть его расположилась выше города Казани, а часть — у моста по Галицкой дороге по той же Казанке, но уже ниже города, перекрывая все пути к Черемисе Луговой. Как позже писал Андрей Курбский, «...войско наше оказалось на луговой равнине, между великими болотами, а на большой дороге, прямо перед нами на великой горе — город Казань. Нам пришлось опасаться огненной стрельбы со стороны города, а сзади, из лесов — черемисских набегов. Другие наши полки стояли между реками Казань и Булак по эту сторону Волги» [196] .

Андрей Курбский участвовал в строительстве большой деревянной башни. Ее строили в версте от стен Казани, а затем всего за одну ночь подвинули прямо к городскому рву. Верхняя часть башни была выше казанских стен. Десять пушек и пятьдесят «гаковниц» (гаубиц) вели круглосуточный обстрел города, принесший осажденным много вреда.

После семи недель осады начался штурм Казани. Как писал Курбский, «свое двенадцатитысячное войско я разрядил по командирам и подступил к городским стенам, к той великой башне, что стояла перед городскими воротами, на горе. Когда мы были еще на подступах к стене, то в нас не стреляли ни из ружей, ни из луков, когда же подошли ближе, тогда на нас обрушился огонь со стен и башен. Стрелы летели как дождь, одновременно бесчисленные камни на нас сыпались так, что мы и воздуха не видели! Когда же мы под самые стены с великим трудом и бедствиями подошли, тогда полились на нас вары кипящие и бревна стали в нас метать. Но Божья помощь была с нами, и люди были храбры и крепки, и о смерти забывали, и воистину с радостью и поощрением в сердцах бились с басурманами за православное наше христианство, и за полдня отбили их от окон стрелами и ручницами. И к тому же нам помогала стрельба из наших пушек прямо из шанцев, так как противник открыто стоял на башне великой и на стенах города, не прячась как раньше, и бились с нашими воинами врукопашную. И могли бы мы их побить, но много наших воинов пошло на штурм, а под городские стены мало пришло, некоторые возвратились, и много было убитых и раненых. Но Бог помог нам! Первым на стену города взошел по лестнице мой родной брат (князь Иван Михайлович. — А.Ш.) и другие храбрые воины вместе с ним, и все они бились и рубились с басурманами, некоторые влезли в окна великой башни, а оттуда спускались к главным городским воротам. Басурмане отступили в тыл и, оставив городские стены, побежали на великую гору к царскому дворцу, который был прочно укреплен и стоял между каменных палат и мечетей и был хорошо окопан. Мы последовали за ними к цареву дворцу. Многие устали, так как были в тяжелых доспехах, некоторые были ранены и уже лишь малое число из нас билось с врагами. А войско наше находилось вне стен города, но когда увидели, что мы уже вошли в город, а татары со стен бегут, то все в город устремились, и лежащие раненые поднялись, и даже мертвые воскресли. Не только эти воины, но и другие со всех сторон, и со всех станов кашевары, и даже те, которые были приставлены к коням, и многие другие, что привезли товары продавать, — все они побежали в город. Но не для ратного дела, а подгоняемые большой корыстью. И было ради чего: город истинно был полон золотом и серебром, каменьями драгоценными и соболями, все кипело и другим великим богатством. Татары же заперлись с нашей стороны на царевом дворе, покинув дальнюю часть города, сколько могло их уйти, а с другой стороны, с Арского поля, где был взорван подкоп, царь казанский с двором своим, отступя приблизительно на половину города, остановился на Тезицком, по-нашему купеческом рве. И крепко бились они с христианами, разделившись на три части: одна — на горе, другая — на равнине, а третья — в отдалении, как бы в пропасти, а поперек простерся ров глубокий от городской стены и река Булака до дальнего места, и все это место довольно большое по протяженности, кажется мне, что не меньше Виленского.

Битва та длилась четыре дня, и на стенах, и в городе тяжелые сечи были. И увидели басурмане, что христианского войска мало остается — немало ведь кинулось на добычу, многие говорят, что некоторые за добычей ходили по два и по три раза, но храбрые воины бились беспрестанно, и, увидев, что они начали уставать, басурмане стали ополчаться на этих воинов всей своей силой. Мародеры, узрев, что наши под напором татар вынуждены отступать, ударились в такое бегство, что многие и в ворота не проходили, а другие со своей добычей пытались через стену перелезать, а иные добычу побросали и с воплями «Секут! Секут!» бежали. Божья благодать не позволила сокрушиться храбрым сердцем воинам, но было очень тяжело в нашей стороне от басурманского приступа во время вхождения в город и выхода из него; в моем полку было убито девяносто восемь храбрых мужей, не считая раненых; но благодать Божья не покинула нас, и на нашей стороне войско стояло против басурман недвижимо, но немного пришлось нам отступить из-за сильной атаки с их стороны. Мы дали о себе знать царю и всем его советникам, бывшим вокруг него в тот час, да царь и сам видел бегство из града тех бегунов, так что и не только в лице изменился, но и сердцем сокрушился, думая, что басурмане почти все войско христианское из города изгнали.

Увидев такое, мудрейшие и искуснейшие советники из царского окружения повелели взять хоругвь великую христианскую и подвигнуть ее к главным воротам города, называемым царскими, и самого царя (хочет он того или нет) посадить на коня, коня же того, взяв под узду, поставить рядом с хоругвью. Были среди этих советников люди храбрые и рожденные от отцов, состарившихся в добродетелях и искусных в ратных делах. Великому царскому полку, в котором было более двадцати тысяч избранного воинства, приказано было, чтобы половина всего этого состава сошла с коней, в том числе и сыновья, и родственники этих советников, и пошли бы в город на помощь изнемогающим воинам.

Когда же в город внезапно вошло свежее войско, облаченное в светлые доспехи, то царь казанский со всем своим воинством начал отступать назад, крепко держа оборону, но наши неотступно бились с ними и прогнали войско казанского царя аж до мечетей, что вблизи его двора стоят, и встретились там с их обызами, сеитами и молнами [197] и с их великим епископом, а по их языку амиром (эмиром) по имени Кулшериф-мулла, и сразились они с нашими так сильно, что все до единого погибли. Царь с оставшимися затворился в своем дворце и бились крепко, сражение же продолжалось еще полтора дня. Когда царь понял, что помощи ему ждать неоткуда, тогда он выстроил в одной стороне своего двора всех своих жен и детей в прекрасных драгоценных одеждах, приблизительно около десяти тысяч, уповая на то, что противники прельстятся их красотой и оставят в живых. Сами же татары, собравшись вместе в один угол, решили не даваться в руки неприятеля живыми, но сохранить жизнь своему царю. Они пошли от царского места на дальнюю сторону к нижним вратам, как раз туда, где против царева двора я стоял со своим полком. У меня к тому времени не осталось и полтораста воинов, а у них было еще около десяти тысяч, и все они теснились на улицах и отходя крепко оборонялись. Наше же великое войско ударило в арьергард татарского полка и в жаркой сече с трудом и Божьей помощью вышло из ворот. Затем наши крепко налегли на них с великой горы и потеснили их к воротам, а там стоящие во вратах преграждали им дорогу, и к нам на помощь подоспели два христианских полка. Татары были разбиты со всех сторон и стиснуты так, что задним и серединным их людям пришлось пробираться прямо по своим, идя к городу или башне, где множество их трупов лежало. Вот тогда они возвели своего царя на башню и начали кричать и просить времени на переговоры, мы же склонились на их просьбу. Они сказали нам следующее: «Пока у юрт престол царев стоял, мы бились в поте лица до смерти, обороняя царя и отечество, а сейчас царя вам отдаем здорового: ведите его к своему царю. А оставшиеся наши воины выйдут на широкое поле испить с вами последнюю чашу». И отдали нам своего царя с одним советником, старейшим из них, и двумя имилдеши [198] . Царь их носил басурманское имя Идигер, а князь его — Зениешь (или Зенешь). И отдав нам невредимого царя, они на нас ударили стрелами, а мы на них. Но они не захотели биться с нами во вратах города, а пошли со стен через Казань-реку и хотели пробиться через проломы в стенах прямо против моего стана на шанцы, где у меня стояло шесть великих пушек, и изо всех них было по татарам ударено. Они же пошли оттуда налево, берегом, вниз по течению Казань-реки на расстоянии в три полета лучных стрел в конец наших шанцев и стали там облегчаться, сбрасывая с себя доспехи и разуваясь, для того чтобы брести по реке. Полк их к тому времени насчитывал не более шести тысяч. Нас было мало, но мы добыли себе коней и, сев на них, устремились против них, желая заградить им путь, по которому они надеялись пройти.

Нашли их еще не перешедшими реку, и собралось нас против них немного более двухсот коней, так как отстало некоторое количество людей наших, да и при царе остались воины, а многие были уже в городе. Но вскоре татары перешли реку (она была мелка в том месте) и стали нас дожидаться на самом берегу, приготавливаясь к сражению, оделись в броню и натянули тетивы со стрелами. И стали они от берега продвигаться, а за первыми рядами шло множество людей, не менее чем на два полета стрелы из лука. Христианское же войско, в большой численности стоявшее на стенах города и у палат царских, смотрело на нас, но помощи из-за реки и высоких гор оказать не могло. Мы не дождались, когда они отойдут от берега, ударили на них, желая их разъединить и расстроить порядок их полков. Умоляю, да не подумайте, что я так безумен, что сам себя хвалю, но воистину правду рассказываю и не таю, что мне дан от Бога дух храбрый, да коня я имел доброго и быстрого. Я первым врезался в полк басурманский и помню, что три раза сходился я в сече, а в четвертый раз повалился мой конь, и я с ним — тяжело раненный — и потерял память. Очнулся уже потом, через день, и увидел, что надо мной как над мертвецом стоят плачут и рыдают двое моих слуг и два царских воина. А сам себя увидел обнаженным и лежащим со многими ранами, но живым, потому что на мне были доспехи праотеческие, да и благодать Христова была на мне; Господь ангелам своим заповедовал сохранить мне, недостойному, жизнь. Потом я узнал, что все те благородные, а было их всего около трехсот, как и обещали, устремились вместе со мной на татарские полки, но в бой не вступили, поскольку нескольких самых первых ранили, а другие убоялись величины полка неприятельского и возвратились вспять, в тыл татарского полка ударили, наезжая на них, посекая и топча их конями. Однако основные силы войска невозбранно шли через луг к великому болоту, за которым виднелся лес, а в этих местах на конях не проедешь. Потом, рассказывают, подоспел мой брат, который, как я прежде писал, первым взошел на городскую стену, он застал неприятеля еще в середине луга и, взнуздав коня, врезался в первый строй их полка (в чело), да так мужественно и храбро, как и подобает истинному христианину, и двукратно проехал через все войска, топча их конем и посекая, чему все были свидетелями. Когда же в третий раз врезался в них, то помог ему некий благородный воин, и они вдвоем били басурман, а со стен города все смотрели и удивлялись, а те, которые не знали о судьбе казанского царя, думали, что и он в этой сече. Брата (Ивана Михайловича. — А.Ш.) ранили пятью стрелами в ноги кроме иных ран, но он остался жив благодаря Божьей благодати и крепким доспехам. Мужественное сердце было у брата, так что даже когда конь его упал и с места двинуться не мог, он нового взял у одного дворянина, царева брата и, не вспоминая о своих тяжелых ранах и пренебрегая ими, гнал полк басурманский, вместе с другими воинами, рубя их до самого болота» [199] .