Чтение онлайн

Он хотел бы, чтоб ему было плевать, хотел бы радоваться, потому что мать только и делала, что досаждала, но от этих мыслей лишь сильней болел всем телом и лишь больше заливал в себя брантвайна.

А еще не мог отделаться от чувства, что к чему бы он ни прикоснулся — все испортится и замарается, закончится бедой: и Орья с Содрехтом, и мать с отцом, и Йер, и даже армия, в какую он принес чуму, что виделась ему в любом чуть приболевшем полубрате. Не было такого, что осталось бы неоскверненным.

Раз он взялся за перо — хотел писать, какой брат Бурхард засранный ублюдок, но трясущиеся руки — от брантвайна или от чего еще — не в силах были вывести ни слова. Он залил чернилами листа четыре, пока плюнул.

Не способны были эти руки и взять меч, какой пронзил бы каждого, кто знал и промолчал. И оставалось только пить и пить да ждать, что, может быть, допейся он до смерти, станет легче — не ему, так остальным.

Йергерт наблюдал за лагерем как будто бы издалека. Цедил брантвайн, скользил глазами от лица к лицу, не в силах задержаться, пока не споткнулся об одно.

Йерсена как всегда пристроилась чуть в стороне от всех — смотрела, как одни колдуньи, сняв плащи и подобрав повыше рукава, прислуживают возле госпиталя, намывая грязные посудины, пока других, стоящих у позорного столба, обсмеивали заскучавшие наемники.

Лишь краем глаза, но она следила и за ним, и изредка, украдкой, скашивала взгляд. Он влил в себя большой глоток и шатко и нетвердо потащился в ее сторону.

Они немного постояли молча: Йер смотрела настороженно, а Йергерт силился понять, сблюет он или нет, когда откроет рот.

— Скажи мне, как все было, — наконец потребовал он.

Она посмотрела прямо, долго. Думала. Понятно было, что не хочет отвечать.

— Не сейчас, — попробовала отказать она.

— Расскажи, — не унимался Йергерт. Он вцепился ей в плечо, чтоб не упасть.

— Иди ты… к Содрехту. Пусть он расскажет.

— Я ходил.

Действительно ходил — еще с утра, чуть только на рассвете пробудились полусестры госпитального шатра. Вломился в закуток, едва не оборвав все занавеси, разбудил, потребовал ответ.

— Он не сказал.

— Удивлена, что нахер не послал.

— Послал.

Она зажмурилась и неохотно посмотрела на него — внимательно и прямо. Он был слишком пьян, чтоб в этом понимать, но ясно видел два костра, что опаляли и пусть бы немного, но держали от того, чтоб все вокруг совсем слилось в бессвязный мутный гул цветов и звуков.

— Он сказал мне, что вертел меня с моей семьей и нашими извечными трагедиями. Что не лез все это время и теперь не станет.

Йер смягчалась: реже отвлекалась глянуть на помост, на госпиталь и меньше раздражалась.

— И зачем ты мне об этом рассказал? — спросила она безо всякой злобы.

Йергерту пришлось задуматься.

— Ну а кому еще?

Она чуть вздрогнула. А он опять принялся пить, и оторвался лишь тогда, когда понадобилось сделать вдох. Все лишь сильнее смазалось и расплылось, и только звуки набегали шумными волнами, то почти стихая, то захлестывая с головой. В них то и дело слышался звучащий точно в ухо хохот, пробирающий до позвонков, но Йергерт уж отчаялся найти, йерсинию, что хохотала так. Решил, что просто проклят вечно слышать ее смех.

— Я так устал от этого всего, — сказал он Йер. — От лагеря, от Содрехта, от выпивки от этой, от войны и от того, что сраная чумная девка никак не заткнется, все хохочет и хохочет… Я хочу, чтоб было тихо, и чтоб я не приносил несчастья всем вокруг.

— Чумная девка? — удивилась Йер.

Она следила за ним двумя рыжими кострами и как будто даже не заметила, как начала едва заметно Йергерта придерживать, чтоб не шатался так.

Его болтало все равно, и он никак не мог понять, зачем же все вокруг идет безумным хороводом.

— Да, — с усилием смог подтвердить он. — В обозе тогда ночью… Эта баба целовала меня, хохотала, и сказала, что как я вернусь, так примется за дело. Хоть бы уже в самом деле… Я устал все время ждать и слушать ее хохот.

Он припомнил ее поцелуй — до дрожи ясно, и залил в себя брантвайн, чтоб приглушить его невыносимо мерзкий вкус.

— Да ты в говно надрался, — Йер разглядывала его настороженно и хмуро — не понятно, верила или же нет.

Йергерт попытался ей кивнуть, не отнимая ото рта бутыль, и подавился. Он закашлялся, и кашель быстро перешел в вонючую пьяную рвоту, заливающую орденские сапоги.

— О Духи, — только и сказала Йер, с брезгливостью придерживая его, чтобы не упал в нее же.

Дни шли. Из госпиталя наконец вернулся Содрехт, радостный, что он теперь избавлен от постылой койки, но все осторожничающий и избегающий излишне резко двигаться. Лагерь почти возвратился к повседневной и привычной жизни — все, разрушенное вершнигом, восстановили, и запоротые дезертиры потерялись где-то за туманами сливающихся воедино дней.

Йергерт держался в стороне от всех. Чуть меньше пил, почти не ел, но стал получше спать.

Он сторонился Содрехта и радовался, что тот наконец не лезет — не из жалости, а потому лишь, что ему претило портить себе настроение, но Йергерта и то устраивало. Он смотрел на Йер — она жила обычной и привычной жизнью, в какой мало что сменилось — сложно было сдерживаться от того, чтоб не пристать к ней снова, не начать расспрашивать дотошно и в деталях, как же все произошло. Он абсолютно не мог вспомнить, рассказала ли она хоть что-то в прошлый раз — брантвайн смыл память, и единственное, в чем он был уверен — что о чем-то они говорили.

Ему хотелось знать до дрожи, но он не уверен был, что сможет с этим знанием сейчас прожить. В том, что ему вообще хотелось жить, он тоже сомневался.

Больше по привычке делал что-то, пока взгляд не отходил от Йер. Он замечал: она за ним приглядывает. Ненавязчиво, издалека, но все же смотрит, как тогда, в Лиессе, когда он с уверенностью мог сказать, что еретичка ни на миг о нем не забывала.

И он держался на виду специально — потому что знал, что перед ее рыжим взглядом не наделает уж слишком больших глупостей — удержится.