Чтение онлайн

Все это растворил и выжег без следа Лунный Огонь. В такие ночи, когда над Лиессом поднималась полная луна, даже Йерсена беззаветно верила, что Орден прав. С той самой первой ночи.

Часть II

Время костров и жертв

Двенадцатый год с начала войны на Ильбойском полуострове

Глава 1

Последние два дня декады даны, чтобы отдыхать, а не работать — так у всех. И отдыхали и чиновники, и горожане и, порой, даже селяне — те и то старались отложить заботы. Лишь Орден был обязан нести службу бдительно и неусыпно, потому что не бывает отдыха от службы Духам. Единожды решив служить им, слов не взять назад.

И в эти два последних дня кормили нищих.

У барбакана, что устроился на противоположной стороне ущелья, разделившего город и замок, ставили навес, лотки. Прикатывали бочку самого противного и мерзкого вина, какое было не взять в рот даже разбавив до едва подкрашенной воды, с замковой кухни приносили котелки с вонючей баландой, подсохший или же наоборот заплесневевший хлеб… И всякий мог прийти с миской и кружкой, чтобы получить харчи — очередь собиралась длинная, витая.

В такие дни приютским детям позволялось сойти вниз, на третий двор и даже выйти за ворота замка, чтоб прислуживать. При них ставили взрослых да еще серых плащей — чернь успокаивает вид мечей при поясах.

И лишь в такие дни случалось глянуть на Лиесс вблизи, а не издалека, с высоких стен, почувствовать дух улиц, одновременно родных и незнакомых, разглядеть щербинки кладки, трещины и грязь на старом фахверке, увидеть под ним дранку.

Город пах баландой и кислым до оскомины вином, какое брезгуешь слизнуть, случись некрупной капле упасть на руку.

Йерсена часто пялилась на убегающее вдаль мощение, натоптанное до того, что ни единая травинка не могла пробиться меж камней. Улицу замостили лишь в прошлом году — Магистр лично приказал, а вместе с тем издал указ: под страхом штрафа запрещалось перекрыть такие вот мощеные дороги хоть телегами, хоть пьяным людом, выплескивать помои или прочий мусор; конский навоз положено было укладывать лишь в отведенные места и вывозить не реже, чем в три дня.

И много же тогда случилось шума — город привыкал. Теперь уже затих.

Все потому, что на капитул собирались комтуры со всей страны, и у кого-то в том году лошадь споткнулась в яме, а другого из окна обдали. На сей же раз зеленокаменный Лиесс встречал гостей порядком — и их съехалось немало. На западе уж пару лет, как снова воевали — было, что всем вместе обсудить.

По улице вверх ехал рыцарь, а за ним отряд серых плащей. Йерсена чуть прищурилась — слепило солнце, хотя яркость его осень уж убавила.

Брат Бурхард. Белоглазый Бурхард.

Она припомнила, что ездил он в самые нижние кварталы да в застенье — вершнигов гонять. Сначала к осени, а после и к зиме твари из года в год пытались пролезть в город: ночные заморозки да нечищенные дымоходы оставляли им добычу даже в каменных стенах — поди заметь, что пару дней не выходил сосед или что попрошайка какой сдох в канаве, когда сам все носишься, готовишься к грядущим холодам. Жрецы не успевали хоронить всех вовремя, а брошенные без положенного погребения тела, казалось, сами манят вершнигов со всей округи.

Чернь расступалась перед рыцарем. Люди шарахались по сторонам, жались к домам и к узкой полосе травы возле ущелья, опасались оступиться и упасть, но взгляды вниз бросали лишь на миг.

Йерсена понимала их. Брат Бурхард звался Белоглазым от того, что еще в детстве оспа изукрасила его лицо своим клеймом: незрячий водянистый глаз в оковах еле движущихся век был отвратителен, но Бурхард никогда его не прятал и носил, как личный герб. За ним мелкие рытвины на коже оставались почти незамеченными.

— Брат рыцарь! — поклонились серые плащи и дети следом.

— У вас тут как всегда толпа, — небрежно усмехнулся он в ответ.

У Бурхарда была дурацкая привычка слишком пристально смотреть здоровым глазом, оттого Йерсена не любила быть с ним рядом. На самом деле он мог вовсе ее не заметить, только выглядело так, как будто насквозь видит.

Неудивительно, что про его глаза ходило столько болтовни.

— Как съездили?

— Недурно. Но зато с дурными новостями. — Он прищурился на чуть смотрящее вниз солнце — думал, сколько еще ждать, пока Хохмайстер и ландмайстеры сойдут из башни. — Чума разносится по бедноте быстрее, чем в ущельях ветер. Надо что-то делать.

Все зашептались, обсуждая новости; отряд неспешно потянулся внутрь замка. Чернь по новой выстроилась у лотка, Йерсена снова наполняла миски, чувствуя, как ветерок приносит запахи немытых тел, перекрывает ими кислый дух вина — ей было наплевать, привыкшая. Работу она делала бездумно, а все мысли ее были там, в нищих кварталах.

Декады не прошло, как там убили вершнига — чумного. Вот только тварь успела перезаражать народ, пока попалась — понадеялись, что обойдется, и удастся потушить болезнь, пока она еще не разошлась.

Не удавалось.

Идя назад, Йерсена обводила взглядом нижний двор. Уже пять лет она живет в Лиессе, но бывать здесь ей случалось редко — только лишь когда вот так вот отправляют кормить нищих или когда тихо прошмыгнет сама.

Жизнь этого двора была ей непривычна и почти что незнакома.

Гонгфермер вычищал дерьмо из ямы, и вонь отравила воздух — даже горный ветер не спасал. Над ямой нависал Брехт — полубрат — и материл его до пятого колена. “Ты зачем затеял это днем? — вот, что он спрашивал.

— Затем, что в ночь мне холодно и нихера не видно, — отвечал гонгфермер. — А теперь поди отсюда, пока я тебя для шибкости ходьбы дерьмишком не обдал.

Лишь в хохбурге три данцера величественно выступали над долиной — с ходу и не скажешь, что в высоких башнях с тянущимися к ним арочными галереями приткнулся самый прозаический сортир.

Йерсена как-то раз читала, что придумал их брат Кантегерд, известный тем, что звался Певчим Соловьем, и не могла не удивляться: в сущности, какая глупость — строить башню с галереей только чтоб посрать.

Отвлекшись, она подошла к доске неподалеку от ворот — на ней висели жалобы и просьбы жителей Лиесса и окрестностей. С их слов записывал кто-то из братьев, а затем листы вывешивались здесь, чтоб всякий мог выбрать по вкусу и исполнить: где скотину кто-то драл, где люди пропадали, а где пакостило “страховидло”.

По центру на большом листке жирно и крупно вывели: “В Кривополянье возле Кройцунга чума. Не приближаться!!!”

Ниже была приписка мельче, неразборчивей: “Кривополянье возле Гейно — это, мать его, другое!” “Мать его” перечеркнули, но она читалась все равно.