Чтение онлайн

Много, много хороших детских воспоминаний, дорогих, незабываемых. В последний свой приезд в Течу в 1959 г. я встретил друга своего детства Костю Клюхина, с которым я часто ездил на гумно за половой. Мы с ним долго стояли, устремив свои взоры в сторону нашего б[ывшего] гумна, и Костя мне подробно восстановил в памяти картину гумна. «Вот видишь берёзу, – говорил он мне, – тут был овин, а под этими берёзами (он указал рукой) мы набирали с тобой полову; слева был зарод соломы…»

Это была моя последняя встреча с Костей и наши последние с ним воспоминания о детстве и нашем гумне.

ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 387. Л. 96–108.

[1961 г. ]

Когда подъезжаешь к Тече с западной стороны, со стороны Кирдов или Сугояка, то церковь видно издалека: от первых – вёрст за семь, а от второго – за пять. Когда открывалась панорама всего села, то церковь в ней доминировала, и как бы венчала собою пейзаж. Теперь, когда церковь разрушена, для человека, привыкшего к прежнему виду села, кажется, что в открывающемся пейзаже чего-то не хватает, примерно, как если бы глаз привык видеть какое-либо здание со шпилем, а потом увидел его без шпиля.

Церкви теперь нет, и осталась обидная досада на себя, почему в своё время не поинтересовался её историей не как предмета культа, а как памятника архитектуры, т. е. того, когда и кем она была построена и каковая была её судьба до разрушения. В молодости эти вопросы не возникали: молодость эгоистична, она живёт только настоящим и в этом и заключается её счастье. В архиве церкви, вероятно, хранились какие-то сведения из её истории, потому что протоиерей Бирюков на основании чего-то говорил, что во время пугачёвского движения причт теченской церкви встретил мятежников церковным звоном. Таким образом, очевидно, по крайней мере, за двадцать-тридцать лет до 1800 г. церковь существовала, а, следовательно, век её можно исчислять в 170–180 лет, не меньше, т. е. примерно при смене трёх-четырёх поколений. [68]

Церковь находилась на главной улице села – на тракту Шадринск-Челябинск, ближе к южной окраине села. Сразу ли она была построена на этом месте, или перенесена сюда – это не известно. Этот вопрос возникает потому, что несколько севернее тоже по тракту в селе был пустырь с часовенкой, так называемый «крестик», огороженный от скота пряслом, о котором сохранилось предание, что здесь было кладбище. Весной, когда вода размывала гористую часть этого места, действительно у берега реки появлялись кости, что подтверждало, что здесь было кладбище, но возникает вопрос: а где же была церковь? Или это кладбище существовало ещё до постройки церкви, а с постройкой церкви оно было закрыто и открыто новое на окраине села? Этот вариант, вероятно, ближе всего к действительности.

Уже на памяти нашего поколения наружный вид церкви был изменён и, можно сказать, с архитектурной точкой зрения не в лучшую, а в худшую сторону. Изменения эти следующие.

1) Прежний купол имел форму конуса, обращённого к верху, грубо сказать, вид редьки с хвостом к верху, а изменён был на шпиль с узким постаментом и производил впечатление иголки воткнутой в спичечную коробку. Почему было сделано это изменение? Вероятно, потому, что в прежнем куполе очень гнездились галки и загрязняли звонницу. Действительно, когда читаешь слова А. С. Пушкина: «и стаи галок на крестах», то вспоминаешь, как в детстве приходилось слушать «Вечерний звон» и стаи галок около купола. Для борьбы с ними потребовалось такое мероприятие, как снятие колоколов и наложение сеток на все пролёты звонницы. С детских лет сохранилось в памяти, как колокола спускали и снова понимали методом «дубинушки».

2) Второе изменение было сделано в прямое нарушение архитектурного ансамбля: в первоначальном виде в западной стороне церковной ограды по бокам стояли две часовни одинаковой формы строго симметрично. В новой редакции вместо южной часовни было построено здание церковно-приходской школы с круглым куполом, как у прежней часовни, которое, кстати сказать, так и не было использовано под школу, потому что в селе была земская школа, вполне достаточная для обучения всех детей села. Это здание было использовано только для спевок хора. Обе часовни в прежнее время являлись складочными местами: в них были иконы, хоругви и пр.

Церковь была внутри ограды. Нижняя часть ограды была кирпичная. А на ней с известными интервалами были расположены кирпичные столбики с шариками из серого мрамора вверху. Пролёты между ними были железные с железными прутьями на подобие стрел.

Ворот было двое. Главные разделялись на три части: центральные в виде арки выше других, широкие, и боковые двое для прохода через них. Ворота – врата, как их называли, были массивные, тяжёлые из кованого железа с украшениями в виде листьев. Вторые врата были с южной стороны примерно на средине церкви, по линии её с востока на запад. Они были тоже из кованого железа с меньшими внутри больших воротами для прохода.

Здание церкви от ограды находилось примерно на 15 шагов со всех сторон. Площадка от главных ворот до паперти была вымощена гранитными плитами, по местному выражению, «огневским» камнем (от названия дер[евни] Огневой, где добывали эти камни). Паперть находилась на высоте трёх метров, между выступами и имела две двери: прямо – главная, направо – в сторожку трапезников, а через неё в церковь.

У стены слева была дверка, за которой находилась лестница на колокольню. Эта лестница была узкая, низкая и тёмная до поворота вправо, за которым начиналась с уровня крыши крутая деревянная лестница в нижний ярус колокольни. С нижнего яруса в верхний вела винтовая лестница квадратной формы, глухая с круглым окошечком в стенке. Колокольня была квадратной формы. В средине верхнего яруса был устроен помост в рост человека квадратной формы: место для звонаря. Колокола были расположены так: на юг – четыре маленьких в ряду в порядке их величины, а на восток – два одинаковых, но больших по величине, чем первые (в 4 или 5 раз), на север – одно ещё большее, так называемое – великопостное, по применению его в Великом посте и на запад – большое. У последнего звон «во вся» обеспечивался нажимом ногой. Вся сеть верёвок от колоколов у звонаря распределялась следующим образом: становясь лицом на юг в руки он брал четыре маленьких колокола; на левую руку с некоторым сплетением нанизывались верёвки от двух боковых колоколов со стороны востока; на правую или левую ногу надевалась верёвка от северного великопостного колокола и ногой извлекался звон большого колокола. Можно себе представить, в каком движении был звонарь, когда он звонил «во вся» да ещё на разные лады. На Пасхе колокольня была открыта для всех и на неё совершались целые экскурсии парней, девиц и солидных людей. С колокольни был чудесный вид на реку и заречье, а также и на посёлок. Сезонным развлечением в это время были качели, и с колокольни были они видны в разных местах. На Пасхе на перегородках ставились фонарики с цветными стёклами.

На расстоянии десяти или двенадцати сажен от колокольни на восток возвышался летний придел церкви квадратной формы высотой в 8–10 сажен с глухими стенами, а на верху здания была устроена квадратная коробка, на которой водружён, как и над колокольней, крест. По западной стене этого придела шла цепь с формной ступни для подъёма на крышу. Летний придел был несколько уже двух зимних. Большие окна церкви имели железные решётки. Алтарь летнего придела имел полукруглую форму.

В церковной ограде было несколько мраморных памятников. Так, с южной стороны близ часовни были две или три мраморные плиты, уже, можно сказать, заброшенные, которые, очевидно, относились ко временам вековой давности, а около летнего придела были более поздние памятники, среди которых самым массивным был памятник о[тцу] Александру Сильванову. Кажется, не успели поставить памятник о[тцу] Бирюкову, который похоронен был в голове алтаря летнего придела. Неподалёку от него был похоронен и диакон Игнатьев. С северной стороны у алтаря Введенского придела похоронены отец и сын Новиковы и стоял памятник.

Церковная ограда, чтобы по ней не ходили во время богослужения люди, вокруг да около в двух местах была перегорожена заборниками с дверками: один отделял часть летнего придела по линии южных ворот, а другой по линии фасада церкви с северной стороны. В летний придел по сторонам снаружи были две двери, из которых в летнее время открывалась только южная. У южных ворот складывались вне ограды дрова, и тут же стоял стол для трапезников.

Как указано уже выше, правая дверь с паперти вела в сторону трапезников, а через неё в правый придел церкви, посвящённый великомученице Параскеве – «девятой пятнице». Здесь во время обедни обычно сидели женщины с детьми, которых приносили к причащению; здесь же ожидали люди при совершении крещения, отпевания, венчания и т. д. По существу у трапезников не было сторожки. Поэтому настоятель церкви, используя высоту помещения, под куполом его распорядился для трапезников устроить антресоли. Здесь у них стоял стол с пищей и некоторое подобие кушеток.

В другом выступе, который со стороны паперти отделён был глухой стеной находилась ризница с дверью во Введенский придел, посвящённый дню Введения во храм Богородицы. В ризнице была и церковная канцелярия. По средине её стоял стол, накрытый чёрной суконной скатертью, на чернильной прибор с песочницей. На стене висели часы, которые были на попечении диакона и, как говорили, они в первый раз за своё существование остановились в момент смерти диакона. В ризнице-канцелярии была всегда тишина, только когда был регентом Архип Григорьевич, то здесь устраивались спевки. Здесь же, очевидно, находился и церковный архив.