Чтение онлайн

Леон огляделся. Справа стояла разбитая «тридцатьчетверка». Откуда она? Ее же не было тут. Дальше — с развороченной башней «тигр». Только теперь Самохин увидел мертвые тела. Многие в зеленых шинелях. Немцы! Чуть позади валялась разбитая пушка. Вот оно что… Да тут кипел бой! Контратаковали, значит. И никого из живых. Он крикнул как можно громче. Тихо. Совсем тихо. Раненые убраны. Выходит, его сочли убитым. Что же это такое? Кто теперь выручит его? Он просто умирает от нестерпимой жажды.

Леон уронил голову на обессиленные руки и, беспомощный, прислушивался к тому, что происходит вокруг. За пологим холмом бой стихал. Немцы, видно, смяты, хотя и отстреливаются. Справа, из леса, резанул немецкий пулемет. Залпом ударила батарея. Потом еще и еще. Хищно пронеслись «мессеры». Земля охнула, как живая. От обжигающей боли снова помутилась голова и все тело задрожало в смертельном ознобе. Мучительно хотелось пить. Неужели ему умереть тут, брошенному и забытому всеми?

Опять усилилась перестрелка, и раненый приподнял голову. Перестрелка приближалась. Он тревожно оглянулся. Никого! По спине снова скользнул знобкий холодок. Одному не уйти. Леон огляделся, прислушался. Что такое? Сквозь низкий приземистый кустарник на четвереньках пробирался солдат. Временами он приостанавливался, слегка приподымая голову и оглядываясь по сторонам. Минуту спустя Самохин узнал Шакирова и обрадованно вскрикнул.

— Правую, видать, насовсем, двинуться не могу, — прохрипел Самохин, когда над ним склонилось озабоченное лицо Шакирова.

— Ой-ей! — ужаснулся Валей, и в черных встревоженных глазах его разом отразились испуг и сострадание. — Кровищи-то сколько… Я перевяжу сейчас, — заторопился он, доставая бинт.

— Пить! — прохрипел раненый. — Нутро горит. Пить!

— Это мигом, товарищ лейтенант, — поспешно расстегивая ремень, уже снимал Валей флягу.

Самохин воспаленными губами припал к горлышку, а Шакиров тем временем сноровисто распорол ему сапог и начал осторожно перевязывать ногу. Раненый застонал.

— Сейчас, сейчас, как же без перевязки.

— В глазах темнеет, — скрипел зубами Самохин.

— А я вас еле нашел, товарищ лейтенант. Долго искал.

Перестрелка усилилась, и на высоте замелькали люди. Залегая после коротких перебежек, они отстреливались. Послышался гул моторов:

— Контратакуют, сволочи. Успеем ли?

— Успеем, товарищ лейтенант, обязательно успеем, — и сержант лег рядом с офицером. — Айда ко мне на спину!

— Ой, не донесешь.

— Айда! — настаивал Валей.

Самохин обхватил его за плечи и, опираясь на колено легко раненной ноги, перевалился на спину Шакирова. Тяжело дыша, сапер пополз по черному снегу, изредка останавливаясь, чтоб передохнуть и дать возможность отдышаться раненому. А тому часто было невмочь от нестерпимой боли, туманившей глаза и расслаблявшей руки. Время от времени раненый скрипел зубами и тяжко стонал. Тогда, снова останавливаясь, Валей твердил:

— Теперь скоро, очень скоро, товарищ лейтенант.

Немцы тем временем закрепились на гребне, а их танки стали охватывать поле справа. Задержись — и как раз угодишь в лапы противника.

— Брось меня, уходи один, все равно не успеем.

— Ну что вы говорите, товарищ лейтенант, — отмахнулся сержант и, обливаясь потом и задыхаясь, все полз и полз дальше.

— Стой, не могу… сил нет… — и руки Леона совсем ослабли.

Остановившись, Валей дал ему попить, подбодрил и готов был уже тронуться дальше, как увидел, за двумя танками поднялась цепь. До немцев метров триста. Затрещали автоматы, и над головами засвистели тысячи пуль.

— Вот беда, не успели… — и Леон вынул из кобуры пистолет. Валей залег с автоматом.

Но огонь из орудий заставил немецкие танки повернуть вспять. Немцы залегли под косоприцельным огнем пулеметов, а чуть погодя опять возобновили перебежки. «Нет, живым я им не дамся!» — повернулся Леон в сторону атакующих. Осмотревшись, он увидел убитого солдата из своего взвода. Молодой сибиряк лежал, раскинув руки и в одной из них стиснув автомат.

— Валей, принеси его мне, — указал Леон на оружие.

С автоматом в руках стало как-то веселее. В горячей перестрелке Самохин совсем забыл про боль. Не подпустим, не подойдут! Неожиданно усилился огонь наших орудий и минометов. Сотни разрывов смешали вражеские цепи. Из лесу выскочили бойкие «тридцатьчетверки». Обошлось.

— Дай попить, Валей.

Но Шакиров горестно покачал головой: фляга пробита.

— Ну и ладно, авось перетерпим, — успокоился Самохин. — Устал, дружище? — участливо спросил он чуть погодя, увидев на лице сержанта крупные капли пота.

— Не впервой, обойдется, — задорно отмахнулся Шакиров. — После войны отдохнем. Айда, взбирайтесь-ка опять на спину!

Поползли снова. Самохин страдал от боли и от сознания своей вины перед Шакировым, который из последних сил тащил сейчас его, Самохина, через это нескончаемое заснеженное, исхлестанное огнем и железом поле.

— Не могу больше, — выдохся Самохин, — остановись, Валей, сходи, пришли санитаров.

— Да теперь близко… Потерпите, товарищ лейтенант. Дотащу, увидите, дотащу.

Закусив губу, Самохин умолк.

У самой дороги они попали под залпы шестиствольных минометов. Сержант осторожно свалил раненого на снег и прикрыл его собой.

— Ну ты просто ошалел, Валей! — разозлился Леон, пытаясь стряхнуть с себя Шакирова. — Ляг рядом, говорю тебе.

Но тот молчал, не слушаясь. Мины высоко вздымали землю, и мелкие комья ее сыпались на спину Шакирова, а бесчисленные осколки со свистом проносились над его головой. Одна из мин разорвалась совсем близко, так что даже Леон почувствовал, как его обдало горячей волной. Однако не задело.

Закончился обстрел, и они поползли дальше.

— Теперь близко, очень близко, — ободрял Шакиров раненого, хоть сам задыхался и двигался все медленнее и медленнее.

— Ну постой же, постой, родной, постой, — упрашивал Леон Шакирова. — Я полежу, дождусь, пока придут санитары.

Упорствуя, Валей тащил и тащил офицера, пока не вынес под высокий дуб, неподалеку от медпункта. Бережно опустил на снег и, тяжело дыша, присел у комля на корточки. Лицо его побледнело и осунулось, крупные капли пота стекали со лба.

— Передохни, — как можно теплее сказал Самохин саперу. — Теперь близко, тут помогут.

Шакиров послушался, прилег у дерева. На его лице было то просветленное выражение, какое бывает у человека, сделавшего что-то хорошее.

Расстегнув крючок, сержант просунул под шинель руку и, прижав ладонь к сердцу, сразу ощутил теплую кровь. Веки отяжелели и смежились сами собой. Валей с усилием открыл глаза. За дальним холмом тихо догорал день. Солнце уже скрылось, а над горизонтом висело еще полыхавшее облако. Стихал и гул боя. Легкий ветерок на цыпочках прошелся мимо и, спугнув тревожное безмолвие, чуть слышно зашелестел над головой еще крепким желтым листом.