Чтение онлайн

8_____

Встал в 8 час.; так скучаю, так скучаю, что, были бы деньги, сейчас бы уехал в Москву; и отчего он не пишет? большой это грех на его душе. Кончил «Зиму» неважно. После завтрака заходил в «Шиповник», но Гржебина не застал. С Нувель пошел гулять, видели каких-то знакомых, бежал Сомов. Дома нашел присланною поэму «Roma», перевод Д’Альгейма {488} , писем нет; какой ужас! n’a-t-il plaqu'e tout bonnement? [220] Пришел Волошин, принес мне свой фельетон обо мне по «Ал<ександрийским> п<есням>» в связи со внешним, и о театре, довольно лестное {489} , что дало мне возможность выдержать все помои и ругательства, которыми, как некие мегеры, осыпали Сомов, Бакст, Добужинский и Нувель театр и особенно, конечно, Сапунова и Судейкина. Уехать бы, бежать сейчас в Москву, где есть хоть несколько людей, понимающих и ценящих искусство! Отчего он не пишет и ниоткуда не шлют денег. Как мне не хочется писать музыки к «Балаганчику»! {490} Не знаю, был ли мною шокирован Аргутинский. Ехал с Бакстом, все время говоря о своей любви к Сергею Юрьевичу. Сомов пел lieder [221] Mozart’a. Я не могу, не могу больше ждать, жить, не видя лица, глаз, рта милого Судейкина. Неужели прошли красные дни Аранжуеца? {491} И теперь мне легче с Сапуновым и маленькими студентами, чем с знаменитыми, полустарыми <виперами? [222] >

9_____

Писем нет. Гржебин сбежал; вечером через Сережу Городецкий мне передал письмо от Гржебина: «На это время возьмите все в свои руки». Отличная погода; через солнце вихрем несутся золотые облака по голубому почти небу. Будто весна, радуница. Я не могу обходиться без московс<ких> художников, без милого, бесценного, любимого Судейкина. Встретили Блока с Ивановым, очень милы. Писем нет. После обеда заходил к Кудрявцевым; тети нет, и получила ли она бумагу, неизвестно; было довольно пошло. Иванова не было дома, Волошина тоже; зашел к Званцевой, стали меня рисовать. Пришел Вяч<еслав> Ив<анович>, потом ушел к Ремизовым, куда я не пошел, засидевшись и думая попасть к ним в среду. Господи, что ж это будет? отчего нет писем! Долго беседовали, сплетничая. Отчего он не пишет? Написал письмо ему, Курсинскому, Ник<олаю> Вас<ильевичу>. Сережа пришел поздно, был на собрании молодых, возмущен поведением Городецкого и Гидони, там были скандалы, скука и распря. Опять говорили, что я с Сапуновым теперь уже вел себя неприлично. Сегодня утром написал откровенно Мейерхольду. Начинается какая-то борьба, как мне вести себя?{492} Как мне не хочется писать музыки! как у меня ничего не выходит! Что-то будет. Отчего он не пишет? Не буду долго выходить.

10_____

Был на репетиции. Чулков читал род статьи, было очень хорошо всем сидеть за длинным столом{493}. Мейерхольд был очень таинствен, говорил, что должен иметь со мною долгий разговор, Вера Федоровна суховата, актрисы заняты Блоком. На вечере Иванова читала мое «Сегодня праздник»{494}. Я играл пока из «Курантов», танцы были почти все время с Ник<олаем> Ник<олаевичем>. Назад ехал с Чулковым; опять говорил о каблуках во время Чехова, о каких-то мечтающихся ему маскарадах и т. д. Дома написал 2 стихотв<орения> из нового цикла{495}; Эбштейн не дома, пошли к Ек<атерине> Ап<оллоновне>, которую привели к нам. Как было бы прекрасно, если бы «Балаганчик» ставил Судейкин, как я бы писал музыку! Играл арии итальянцев. Получил наконец от Сергея Юрьевича письмо. Он ждал известий от меня, поздравляет с премией, называет «своим поэтом». Я был очень счастлив. Ночью писал ему письмо. Писать ночью со свечами une lettre d’amour, нежные или печальные фразы, — какое счастье. Переписываю «Куранты». Неужели не поехать в Москву? Я был бы не прочь и совсем туда переехать, только там меньше людей, меня знающих, ценящих. Впрочем, будет то, что будет, а на время недурно бы! Когда-то получим деньги?

11_____

Был разбужен Варей, говорившей через дверь, что мне прислали перевод на 100 рублей; на переводе собственноручная записка Рябушинского {496} . Варя попросила вперед; расплатился с прислугой. Что же, уезжать? Почему-то было скучно. Отослал письмо ему и Рябушинскому. Пошел пройтись, заехал к Сомову, он был какой-то смутный, показывал свои давнишние фотографии, пел Шуберта, пили чай, болтали будто как прежде; на гуся к Званцевой решили идти завтра. Было почему-то приятно томно, они оставляли обедать, но т. к. между обедом и театром образовалась бы лакуна, то я поехал домой. У нас сидела тетя; придется платить пошлины 38 р., только бы сделали все скорей. Неужели возможно получить около 1000 <рублей> свободных раньше праздников? Сделать платье, белье, все. Поехал с тетей в театр; Мейерхольд затеял шашни с дамой-капельмейстером Брюнелли и предлагает ей оркестр и устроить мою будущую музыку. Я так был опечален, что ставит не Сергей Юрьевич, что плохо слушал и на все соглашался. Сапунов и Всев<олод> Эм<ильевич> сказали, что Судейкин едет сюда с Милиоти. Отчего же он мне не написал об этом? Какая радость! Видеть его лицо, эти глаза, эти губы! М<ожет> б<ыть>, еще и «Балаганчик» возможен; как бы я тогда писал музыку, окрыленный! Звал Сапунова к себе, но он был занят; говорили о милом Сергее Юрьевиче. Неужели я скоро его увижу? Опять будут муки, он приедет, не явится, будет скрываться, неглижировать [223] , пропадать! А м<ожет> б<ыть>, исполнит обещание, везде со мной, везде за мной, но я буду иметь возможность целовать его губы, глаза, щеки! Дни, часы, летите скорей! Но что меня давит? «Балаганчик»? Видел в театре кое-каких знакомых. У Сережи был какой-то студент, присланный Лазаревским как к «ma^itr’y».

12_____

Холод, ясно; пошли говорить Ремизову, что не придем завтра. Зашли к Иванову, читали стихи, Иванов хвалил, собирался ехать в типографию и поговорить и о моих делах. Говорил, что Леман написал подражание мне: цикл о ногтях, что говорят, будто Потемкин мне подражает{497}. У Ремизовых опять говорили, что Потемкин мне до смешного подражает, даже в манере читать. Сережа ушел, я читал стихи, «толстая дама»{498} очень опечалилась, расспрашивала; я болтал, как чиж; у них кто-то был, говоривший обо мне плохо, будто я развращаю малолетних, — что же, Сомов, что ли, этот малолетний? У Званцевых уже были К<онстантин> Андр<еевич> и Остроумова. У них всё распри с Волошиными. Заходил и к тем. Нужно бы постараться познакомиться с Луговской как с поклонницей моего художника. От Бакста записка, что Коровина бросилась под поезд, и в куски. Какой ужас. К Чулкову не пошел. Дома нашел от него телеграмму, что он не дома, корректуру «Елевсип<па>» и повестку из университета. Была открытка от Юши и Ник<олая> Вас<ильевича>. Ни из театра, ни от кого — нет. М<ожет> б<ыть>, он уже приехал и не показывается? Как я люблю его! Написал еще 2 стихотворения. Страшно холодно, скоро придется покупать пальто. Будет ли он везде со мною?

13_____

«Не напрасно утром чесался глаз»{499}, не напрасно сегодня 13<-е> число, не напрасно я целый день томился, ничего не делая, скучая, не пиша, — сегодня узнал, что он приехал (вероятно, утром), был в театре, не предупредил, не уведомил, не был, не прислал письма, не был даже в университете, где мог меня встретить. Я все еще не могу привыкнуть к такому полному отсутствию желания меня видеть. Какая мука. Зачем он приехал, раз он будет так опять поступать со мною? В университете был реферат Луначарского, громившего Иванова и театр Коммиссаржевской и пр.{500} Говорили Иванов, Чулков, Гофман, Мейерхольд и Троповский. Болела голова. Мунт звали на новоселье. Что опять мне делать?

14_____

Ни писем, ни его; что может сравниться с муками ревности, зависти, обиды? Быть так близко, та<к> близко и не пожелать видеться? Если он хочет быть в тайне, разве я бы выдал? Если он не хочет выходить из дому, разве нельзя написать? Разве есть места, где бы нельзя было положительно видаться? Не хочет. Нельзя быть строгим, нельзя быть требовательным мне к нему. М<ожет> б<ыть>, он окружен такою любовью, дружбой, что нет места даже простой внимательной вежливости ко мне. Был у «современников», пели романсы Debussy, был Эдинька. У Минской был Сомов, пел, было уютно, несколько отлегло, м<ожет> б<ыть>, смогу на время перенести любовь в полосу романтической игры Massenet и Пушкина.

15_____

Ничего. Уборка. Пришел неожиданно Павлик, уезжавший недели на 2; после fatalit'e поехали завтракать в «Вену». Умолял показать ему Судейкина. Был мил, а тот — настоящий, любимый, обожаемый — как со мной поступает? Заехал домой, не обедал; нет, писем нет, и сам не заходил. Юша прислал мне партитуру «La Mer» Debussy, верный друг, испытанный. Был у Н<иколая> В<асильевича>, он один собирался обедать, играл мне свои наброски: то же, что и прежде, что и всегда. Поехал в театр; видел Бецкого и др. Всевол<од> Эм<ильевич> ужасно мрачен, говорит, что никому не нужен, что все его бранят; в «Весах» напишут Волошин и Аничков, в «Перевале» Блок — значит, люди сочувствующие, в «Руне» заругается Дымов, к счастью, слишком пошло, чтоб иметь значение{501}. Оказывается, Сергей Юрьевич был в театре всего на минуту и Мейерхольда даже не видал, немного меня это успокоило — значит, отчасти скрывается, но отчего и от меня? Мейерхольд говорит, что они убеждены, что С<ергей> Юр<ьевич> и не уезжал, а живет у меня. Мунт не видел, Иванова ушла совсем, у Глебовой умирает отец, как-то скучно и пусто. Заехал домой; нет, никого не было. У Ремизов<ых> были Бакст, Сомов, Нувель, Леман и Гофман. Моя слава: «Руно» печатает объявление в «Нов<ом> врем<ени>», упоминая повесть Андреева и моего Елевсиппа, «Весы» в «Товарище» печатают: рассказы Сологуба, Гиппиус, Кузмина и др. Леман написал занятное подражание моим рассказам и конструкциям фраз. Говорили о колдовстве; опять обсуждался вопрос о «толстой даме». Нувель уверяет, что мое дело не плохо, а только временно неприятно. Сомов хочет заставить меня видеть в этом какое-то пренебрежение и вообще придать большее значение, но гордость, я думаю, тут неуместна. Но я не могу дальше терпеть, не видя глаз и лица милого Судейкина. Он объявлен в «Весах»: Левитан, Сомов, Судейкин, Феофилактов, Шестеркин, Вальзер. Не написать ли письмо, чтобы Володя передал Судейкину?

16_____

Ездил с Сережей покупать шапку и перчатки. Купил фасон «Гоголь» и буду носить отогнувши козырек, как Сергей Юрьевич. Тетя сказала, что пошлин вносить не надо, но, кажется, денег мне не собирается отдавать, бумаги получила. Поехал в театр. Прислали «Весы» с одними «Крыльями», даже без хроники. В театре было пусто, Бецкий безусловно лучше Бравича, Филиппова плоховата, но прилична. Судейкин в театре не бывает; не уехал ли уже он? Сапунова тоже не было, я поднялся было в освещенную мастерскую, где были Коленда, Мейерхольд, Сомов и Нувель. Володя мазал декорацию; мне была почему-то почти неприятна эта компания в комнате, где бывал и работал Серг<ей> Юрьевич. В конце пришел Бакст, ругал Судейкина, меня за шапку. Поехали в «Вену». Проходя мимо, Косоротов, поздоровавшись со мной, сделал то же и к Сомову, на что тот сказал: «Я с Вами не знаком». — «Отчего это?» — «Оттого, что Вы написали статью о Бенуа, которой я не сочувствую». — «Может быть, и еще кто-нибудь не желает быть со мной знакомым?» Нувель выскочил: «Я тоже с Вами не знаком». Бакст молчал, уткнувшись в пилав. Бывший при этом Дымов, видя, что его не бьют и для него история довольно благополучна, посидел с нами. Были кое-кто знакомые. Ехал с Бакстом.

17_____

Тетя деньги отдала; ходили к Тамамшевым, там было скучновато, но пустота сердца как-то только временами чувствовалась тупо и глубоко. Без меня заходил Волошин, позвавший зачем-то меня завтра. Были дети, репетировали пьесу, обедал какой-то гость, было шумно и не очень приятно. Званцеву решил надуть. Наши уехали; читал тете «Черта», играл все «Куранты»; пили чай; поехали к Сологубу; на Симеонов<ом> мосту встретили Вяжлинского, кричавшего: «Здравствуйте». Сережа находит, что у меня вид московского декадента и что это хорошо, спрашивал, какие ему завести духи, платье, что ему нужно реже и уже смеяться, чтобы скрывать недостающие зубы. У Сологуба было немного народа. Премию за стихи получил действительно Кондратьев{502}. Сологуб читал 3 главы романа, по-моему, выдуманно и безжизненно; герои объясняются в стиле «Колец»{503}. Гофман говорил, что я последнее время очень мрачен и, вероятно, плохо себя чувствую. Читал и я свои стихи, и новые, и старые. Ехать назад было холодно, ветрено. Что-то будет, что будет в среду? Написал Феофилактову и Юше{504}. Как это мучительно скучно, но я как-то уже затупел, будто он умер или бросил меня окончательно. Хуже не будет.

18_____

Прислали деньги за «Крылья». Купил тапетические калоши, разные разности, душа пуста, как никогда. Как Беатриса кричит: «Ангелы небесные, что вы со мной сделали?», так я бы мог сказать: «Сергей Юрьевич, что Вы со мной сделали?» Друзья негодуют. Конечно, м<ожет> б<ыть>, я не заслужил такого великолепного презрения. Неужели никакой даже привязанности? Покупки меня развлекли. Был в типографии; Сомова не дождался, обещали прислать корректуры к вечеру. Был в парикмахерской. После обеда пошел к [Ремизовым] Волошину, там были Ремизовы, Минцлова, Евреинов, еще разные люди, я читал стихи, читали новые стихи Бальмонта, очень слабые{505}. За мной зашел Сережа. На концерт слегка опоздали. Было мало народа, но знакомых порядочно. Сомов был с сестрой, около была какая-то дама в лиловом платье, за которой он ухаживал. Вилькина была сердита и расстроена. Аргутинский вчера прочел все «Крылья» и, кажется, был доволен. Нувель ухаживал за Эдинькой, занявшим у него 10 р. Я был с маленькими студентами. После концерта Сомов, Нувель, Бакст и я отправились к Венгеровым, где был Ларский из «Вестника Европы». Вчера у Розанова говорили обо мне, решая, сентименталист ли я. Я пойду к нему скоро. Было уютно и хорошо, зная, что все можно говорить, ничего не скрывая. Сегодня было жюри на выставке «Союза»{506}. Играли «Предосторожность», Шуберта, стариков. Возвращался с Бакстом. Дома нашел присланными корректуры. «Эме Лебеф» гораздо лучше и «Елевсиппа», и «Крыльев». Я еще до сна просматривал корректуры, не будучи в состоянии уснуть. Милый, милый друг, что с ним, сердится он, нездоров, забыл совсем? Придет ли завтра Сапунов? Что будет в среду? Вероятно, ничего. Какая тоска! какая мука! Мне кажется, я ничем не заслужил этого, но я незаслуженно получил и любовь его, чем сделался [самым] «счастливее [из] всех живущих в Египте»{507}.