Чтение онлайн

— «Кто это сделал? Вы не истинный христианин».

Наивно он приписывает себе влияние на Толстого.

Вчера был Е. Л. Кочетов, потом Е. П. Карпов по поводу пожара Мал. театра и нашей антрепризы. Говорил подробности пожара. Загорелось около моей ложи, так что если б был спущен железный занавес, все равно огонь прошел бы и в зрительный зал. Благодаря глупой экономии Плющевского, в театре не было пожарных. Обыкновенно же во время сезона пожарные живут в театре, за что театр платит. В городе будто, говорят о поджоге, полиция получает письма с указаниями на Яворскую. Какой то рабочий оставался в театре после того, как из него все вышли и постучался, чтоб его выпустили. Главная вина от нашей непредусмотрительности и небрежности. Надо было так случиться, что, благодаря бенефису Быховца, не было вечерней репетиции в воскресенье 20, в день пожара. Карпов тоже уехал за город. Как обыкновенно это бывает, пожар был для всех сюрпризом.

Панаевский театр. Съемщики его, Казанский и К-о, предложили по цене тяжелой 27 000, т.-е. то, что они сами платят, 25 000 отступного и 50 000 гарантии труппы их. Труппа стоит 10 000 в месяц, якобы она наймет другой театр и будет там играть, а убытки от такой антрепризы Казанского и К-о заплатим мы. Это пахнет на 5 месяцев сотней тысяч. Эта сумма, вероятно, и будет у нас значиться в дефиците. Я согласился принять эти условия, как это ни тяжело, главным образом по тому, чтоб не расстроить труппы. Труппа с своей стороны предложила уступить из своего жалованья 25 %, но это с благодарностью отклонено.

11 сентября.

Сегодня в «России» рисунок: вел. кн. Влад. Алек, при осмотре нового зала Публич. биб. Так как и я с ним был то меня замарали на рисунке. В «Нов. Вр.» я велел совсем выпустить рисунок.

Дело в том, что Н. К. Шильдер передал мне приглашение великого князя позавтракать с ним у Кюба в день осмотра им библиотеки. Осмотр был 6-го сентября в 11 часов. Я был там. Великий князь был очень любезен, подробно осматривал зал, библиотеку. В час завтрак. Были Шильдер, гр. И. И. Толстой, Дубровин и вел. кн. Борис Влад. Разговор вертелся около истории. Влад. Алекс. говорил много, рассказывал ненапечатанные Герценом главы «Записок Екатерины», ее детстве и характеристику Елисаветы Петровны. Очень смеялся над случаем почтовых карточек, полученных из-за границы с изображением Народного дома Имп. Николая II с переводом этой русской надписи так «Maison publique de l’empereur Nicolas II». Карточку отбирали. Сипягин поднял шум против таможни, которая пропустила эти карточки.

Вчера Сипягин запретил розничн. продажу «Петерб. Газеты» зато что она напечатала пять строк о выезде гр. Л. Н. Толстого в Крым вопреки циркуляру. Сипягин зол на его характеристику, сделанную Толстым, и преследует газеты, которые смеют говорить о нем. Глупый министр.

В пьесе Чайковского есть одно действующее лицо — Горемыкин. Сипягин письмом к директору театра просил его изменить эту фамилию, так как был министр Горемыкин. Мелочной человек!

Панаевский театр наняли. 27 000 + 25 000 отступного со стороны «фарса» и 52 000 обеспечения сборов его труппы. Гр-ня Апраксина еще не решила вопроса о возобновлении театра, и мы только мечтаем о постройке собственного театра и покупке земли.

20 ноября.

Вчера по телефону министр внутренних дел Сипягин просил меня заехать к нему сегодня в 3/4 10-го.

Что такое? Думали, гадали, предполагали тысячу причин, одну другой важнее. Нервы у меня так расстроены, что не спал всю ночь.

Приезжаю. Принимает. Садимся. На столе у него субботнее приложение к «Новому Времени».

— «Разговор у нас будет конфиденциальный. Я нарочно сам по телефону просил Вас. Разговор особенный. Скажите мне, зачем вы поместили вот это?»

И он показал на 2 стр. Мне показалось, что на портрет статс-секретаря Соед. Штатов Гея.

— «Портрет Гея?»

— «Нет, вот эти два».

— «Гессенских?»

— «Да».

— «Не знаю».

— «Вы правду говорите?»

— «Даю вам слово. Мне показывают приложения, я видел эти портреты, но не подумал спросить, зачем они».

— «Я вам безусловно верю. Дело в том, что теперь идет процесс о разводе Гессенских. Это — брат государыни. И вдруг в «Новом Времени», его портрет. Это очень для нее неприятно».

— «Я понимаю это, и, поверьте, если б я знал, я бы не поместил эти портреты».

— «А кто помещал портреты, вероятно, знал?»

— «Вероятно».

Сипягин укоризненно покачал головой, как бы сожалея сотрудника, «Нов. Вр.», который пошел на такое преступление.

— «Я его спрошу, зачем он это делал?»

— «Лучше не говорите».

И больше ничего. Прощаясь, он повторил мне, что верит мне, что верит мне безусловно, и крепко пожал руку. Отдохнув и выспавшись только, я понял, что Сипягин в сущности чинил мне допрос, хотел уловить меня. Но видно, мой вид совершенно невинного человека убедил и его, что я действительно ничего не знаю. Даже о существовании этого брата государыни я ничего не знал.

Я рассказал все только Гею. Он мне сказал, что Гессенский — педераст, и что поэтому жена его развелась с ним.

Мне было досадно на Булгакова.

— «Какой же пост ты желал бы получить?» — спросил Александр II у дипломата Колошина.

— «Какой будет угодно вашему величеству, исключая великого поста».

За эту остроту он не получил ничего. (Рассказывал Татищев).

20 декабря.

Буренину принесли рукопись, которую я велел набрать. При рукописи вырезка объявления о смерти из «Нового Времени»:

«Студент с.-петербургского университета Александр Павлович Франк скоропостижно скончался 11-го сего декабря в 3 1/2 час. дня. О чем отец, братья и сестра покойного с глубоким горем извещают родных и знакомых» (№ 11057).

Этот Франк, как рассказывали, застрелился потому, что ему выпал жребий убить кого то; другие указывали на Сипягина. Рукопись рассказывает о последнем дне молодого человека.

«На него пал жребий… Он должен был сделать то, что осуждали законы его страны и законы бога».

«Он стоял среди товарищей молодой, прекрасный, полный жизни и сил, а в лице его были ужас и тоска».

«Ты колеблешься?» — спросил один из них, с лицом фанатика, высокий и суровый. — «А клятва?» — «Мальчишка, кукла, предатель», — сказал другой. — «Смотрите, он отказывается».

«Он молчал, а тоска все сильнее сжимала ему сердце. Лица товарищей пред его глазами сплывались в безобразную массу, в ушах стоял гул их голосов, озлобленных и тревожных, но только одно слово слышал он ясно: предатель. Он хотел оправдаться, хотел сказать, что он не знал, что так гнусно, так ужасно, так бессмысленно; он хотел умолять их оставить его жить свободным и гордым, как прежде, без пятна, без упрека… Но слова не шли у него с языка. Он знал, что он осужден»…

«Иди, — сказал первый, — нас и без тебя много. Ты знаешь теперь, что тебе осталось сделать. Ты думал, мы шутим».