Чтение онлайн

И тогда Он назвал их ослушниками и отступниками и выгнал. И они опять стали.. ну.. почти совсем обезьянами. Почти. Но не совсем. Всё-таки не совсем. И долгим, долгим, трудным путём поплелись туда, куда, собственно, и должны были. Потому что они всё-таки попробовали от этого яблока. И всё-таки, через многие трудности, испытания и прочую мутотень.. всё-таки стали, как боги. Не в плохом смысле. А в том самом, в державинском: я телом в прахе истлеваю, умом громам повелеваю. Потому что они всё-таки рискнули нарушить запрет… И я вот думаю: а почему все так считают, что Змей был – дьявол? Ведь в Библии не сказано, что это был дьявол. Может, это сам Волшебник принял облик змея, чтобы испытать эту сладкую парочку? И кто сказал, что Он так уж кардинально был недоволен результатом? Может быть, всё идёт, как надо, а? Как задумано?

Нет, ты не думай, что я на этом настаиваю. Просто пришло в голову… бред, наверное, но какой-то очень уж окрыляющий бред. Как-то хорошо после него. Конечно, это не повод, чтобы считать, что всё в порядке, и слишком уж отягощать свой дух материальным. А то ведь.. я так подумала: я помру, а душа так и будет виться возле ящика с нижним бельём. Знаешь, сколько у меня комплектов? Я недавно подсчитала. Восемьдесят два! Это что, нормально, по-твоему? Так не то, что в Рай – так вообще никуда не попадёшь, это уж точно….

В старину в Ирландии был такой король – Суибне. Он питался листьями салата и водой из холодных горных ручьёв, и был так лёгок, что мог летать с дерева на дерево.

Моя сестра питается листьями салата и новотёрской водой из холодных пластиковых бутылок. И то не каждый день, а по вторникам и средам. Чем она питается в остальные дни недели, никто никогда не видел.

Шоколад она последний раз пробовала в 1987 году и сохранила о нём самые приятные воспоминания. Она помнит также, что конфеты «Белочка» очень твёрдые, а внутри «Коровки» находится какая-то вязкая тянучая масса, похожая цветом на горчицу. В детстве ей сказали, что это и есть горчица, и она верит в это до сих пор. Она верит также, что в конфетах «Цитрусовые» находится тёртый хрен, сдобренный лимонным соком и жёлтым красителем. И всегда с любопытством, широко раскрыв глаза, смотрит, как люди разворачивают фантики и засовывают ЭТО в рот. Глаза у неё, кстати, разноцветные – один серый, а другой коричневый. Это так красиво, что я просто передать не могу. Честное слово.

В гостях она накладывает себе полную тарелку разной снеди и виртуозно, как фокусник, взметает над ней вилку и нож. Они скрещиваются и звенят, как шпаги дуэлянтов, и по стенам прыгают блики и яркие зайчики. Никто не знает, куда девается еда с её тарелки. Ясно, как Божий день, что она её не ест – но вот что она с нею делает? Я каждый раз пытаюсь подслушать заклинание, которое она над ней бормочет, или хотя бы проследить за манипуляциями её вилки и ножа. Но ни разу мне это не удавалось – для того, чтобы это видеть и понимать, нужна особая степень посвящения. Я пыталась осторожно расспрашивать об этом свою Собаку, зная, что она всю трапезу обычно проводит под стулом моей сестры. Собака в ответ лишь тонко улыбается масляными губами, вздыхает, цыкает зубом и уходит поглубже под стол. Оттуда она может часами рычать на мою сестру и всячески демонстрировать ей свою неприязнь. Моя сестра не обращает на это внимания и лишь время от времени слегка дёргает кончиком хвоста.

Моя сестра приходит ко мне только в лунные вечера. При луне её глаза светятся – один как сердолик, другой как опал. И ногти её, покрытые лунным лаком, сверкают, как дамасская сталь. Я ничего о ней не знаю. Я даже толком не уверена, что она умеет летать. Как получилось, что я ничего о ней не знаю? Когда-то я знала о ней существенно больше. Когда мне было четыре года, а ей – два, мне изо всех сил хотелось дать понять людям, какая же она потрясающая и необыкновенная.

— Вчера она мне руку прокусила до кости! – с гордостью рассказывала я взрослым. – До кос-ти! – представляете, как здорово? Ведь это же не все так могут, правда? А позавчера она влезла на шкаф. Сама. Одна. Вот так вот, встала на эту ручку, потом вот на эту полочку… и на самый верх и залезла!

— Не ври, - говорили мне взрослые. – Как тебе не стыдно наговаривать на маленькую?

Я не могла понять, что это такое – «наговаривать». Я точно знала, что она умеет лазать по шкафам. Я видела это своими глазами. Никто в мире не умеет, а она умеет. Ещё я знала, что она не умеет ходить, но лучше всех на свете умеет бегать. И что если она кусается, то только оттого, что пока не умеет по-другому выражать свои чувства – вполне дружеские, кстати говоря. И что она умеет рисовать на обоях небо, и что она вообще рисует только Небо, и только на обоях. И что она может запросто выжать одной левой сок из четырёх килограммов мандарин. Мы пробовали это делать на Новый Год, и у неё отлично получалось, просто великолепно… И что она одна на всём свете верит той чуши, которую я плету без зазрения совести, но, судя по всему, этой веры у неё хватит ненадолго, и потому надо пользоваться моментом… Я всё это про неё знала, честное слово. А что я знаю про неё теперь, чёрт побери? Да ничего я про неё не знаю! Только иногда, заходя вечером в тёмную комнату, по привычке поглядываю на шкаф – не сидит ли она там, свесив хвост, хихикая и грызя передними зубами «Белочку»…

Мы с Туськой идём по улице, вдоль тихих седоватых газонов и нюхаем запах январской травы.

— Что это с неба падает – снег или слёзки?

— На снег не похоже, Тусь… Откуда же в январе снег? Слёзки, наверное.

— А почему так редко падают? Сперва одна упала, потом мы всё идём, идём, и потом только вторая…

— Ну… наверное, оно сдерживается, небо. Уронит одну слезу, потом возьмёт себя в руки и перестаёт плакать. А потом не выдерживает – и опять роняет…

— А зачем оно роняет? Ему скучно, да?

— Скорее грустно. На нас на всех смотреть. По крайней мере, мне так кажется.

Туська задумывается, надувается, как хомяк, и надолго замолкает. По пути я захожу в магазин за колбасой и йогуртами. Туська категорически отказывается меня сопровождать и остаётся у входа в магазин – прыгать на одной ножке и предаваться размышлениям. Впрочем, когда я выхожу, она уже не прыгает. Она стоит, облокотившись локтями и подбородком на хилый заборчик, рядом с ней на том же заборчике сидит, пригнувшись, сомнительного вида кот и неприязненно на неё смотрит.

— А доктор тогда ему говорит: ну и что же, подумаешь! Я тоже люблю сосиски. Но я же не псих! – А этот дядька ему тогда говорит: доктор, вот какая радость! Вы тоже любите сосиски! Тогда приезжайте ко мне, я вам покажу, у меня та-ка-а-ая коллекция!

Слово «коллекция» она узнала недавно и произносит его с особым удовольствием.

— Тусь, ты кому это про сосиски рассказываешь? Коту?

— Не-ет, - Она морщит нос из-под капюшона и показывает варежкой куда-то вверх. – Я - ему.

— Кому?

— Ну, небу. Я ему смешное рассказываю. Чтобы не плакало. А кота я даже не заметила.

Кот брезгливо отворачивается, но по всему видно, что последняя реплика его сильно задела. Туська спешит исправить оплошность:

— Колбаски принесла? Дадим ему кусочек или как?

Мы отламываем кусок от колбасного батона и предлагаем коту. Кот долго нюхает его с нервной гримасой, затем берёт в зубы и уходит заниматься этой темой под чей-то «форд».

Небо, наконец, не выдерживает, раздвигает в сторону облака и улыбается хмурой, чуть виноватой улыбкой.

Когда епископ начинал писать разные слова на пергаменте, все кругом понимали, что он замышлял недоброе.

Чтобы отмстить королю, он тогда все эти деньги отдал своей лошади, чтобы она их съела, а сам сказал, что ему от короля ничего не надо.

«Остановись на месте, или я буду стрелять!» - крикнул стражник разбойнику Джону. – «Ха, ха, ха! – с грозным хохотом тогда сказал разбойник Джон. – Пока ты заснул на дежурстве, мы у тебя всё украли, и твой лук, и все стрелы! И если ты будешь стрелять, то ты в меня не попадёшь!»