Чтение онлайн

А вот Булгаков:

«Я даже не могу придумать, какими словами охарактеризовать поведение администрации, которая разрешает разучивание песен (хотя бы и с самыми благими целями, хотя я не знаю, с какими именно!) в ближайшем соседстве с читальным залом!! Песни поются хором, громко, фальшиво, с плохим музыкальным сопровождением, а иногда на немецком языке и с грамматическими ошибками. Чем так петь, лучше никогда не петь вообще, а уж тем более – в библиотеке, где, простите, не поют, а читают! Может быть, вы их разучиваете, чтобы потом отправляться в Германию и действовать на нервы фашистам, но пока вы действуете на нервы (и невыносимо!) только нам, советским читателям. Иртеньев Н. 25.09.39.»

«Прошу сообщить точный адрес того заведения, где вы покупаете такую замечательную, такую чистую и прозрачную воду и даёте её читателям в виде чернил. С.Д. 28. 11. 38»

«С безобразным опозданием приходят газеты из Германии! Нельзя ли принять к ним какие-то более радикальные меры? Уваров. 20.03.40»

А вот – какие приметы времени, взгляните:

«По воскресеньям людям тоже хочется есть, причём даже больше, чем в остальные дни недели. А буфет в библиотеке закрыт. Можно было бы договориться с трестом ларьков о присылке по выходным лотошника с квасом и какими-нибудь пирожками, для обслуживания ими читателей! Лоток можно поставить в прихожей возле раздевалки, а читателей обязать, чтобы они с квасом и жирными пальцами в читальный зал не ходили 8.09.36»

«На вопрос, где бы читателям выпить воды с сиропом, библиотекарша ответила: «нигде». Мне, советскому человеку, такое отношение непонятно. Рядом с гардеробом иногда стоит самовар, но только в качестве издевательства, потому что при нём нет стакана! Неужели нельзя чем-нибудь заполнить этот пробел? Черных, Н.В. 12.07.37»

«Придя в читальный зал в фетровых ботах, которые приспособлены под валенки, я не была допущена в зал. И это в то время, когда другие люди, которым это почему-то было можно, проходили в зал в ещё менее интеллигентных и ещё более грязных кирзовых сапогах, а иногда в рваных каких-то, неаккуратных опорках! А две девушки были вообще в валенках с галошами, и с ними был молодой человек в бурках. Может, они вместе дрейфовали на льдине, может, это вообще были не девушки, а Папанин, Фёдоров и Кренкель? Но даже если и так, мне это всё равно, потому что правила должны быть едиными для всех! 2.03.38»

Вот послушайте, что с моим дедом случилось, когда он молодой был. Он сам мне рассказывал про этот случай, и не один раз. В общем, так. В молодости дед мой был человек не то чтобы непутёвый, а – как бы сказать? – невезучий. Ничего у него не ладилось - ни дом, ни хозяйство… так как-то всё шло наперекосяк, и за что бы он ни брался, толку из этого никогда не было. А он любил одну девушку, из соседней деревни, из Габерсдорфа. Та девушка была очень хороша собой, и по ней многие парни сохли, но она была гордая, над женихами только смеялась и всем, кто бы к ней ни сватался, давала от ворот поворот. Ну, и деду моему, само собой, тоже… на что он был ей такой, невидный да невезучий? Она на него и глядеть не хотела. А дед так мучился из-за этого, что и словами не передать – не ел, не пил, с лица весь спал, места себе не находил… вот как запала ему в душу эта гордячка! И решил он уйти из родных мест и попытать счастья где-нибудь на стороне. Думал: пойду в город, заработаю денег побольше, вернусь к ней важным, да нарядным, да при деньгах, да привезу ей всяких дорогих подарков… тут-то она, может, и взглянет на меня по-другому?

Сказано – сделано. Заколотил дед дом, надел заплечный мешок и пошёл в город искать счастья. Да только где он, этот самый город, он не очень хорошо себе представлял. Шёл, шёл, ну и заблудился. Кружил, кружил по каким-то тропам и наконец вышел к реке. А ночь уже была, темно… только звёзды по всему небу, как светляки, и луна полная, большущая. Видит дед – река, а через реку мост перекинут. А там, на том берегу, вроде как дымок, и собаки лают. Пошёл дед на мост. А мост какой-то чудной, словно бы и не из брёвен, и не из камня, а из чего-то ещё, непонятного. Как будто из серебряных пластин. И так и блестит, так и играет под луной. Дед идёт, идёт по нему, и что-то ему как-то не так.. не по себе, одним словом. Дошёл до середины, глянул вниз – Матерь Божья! А это и не мост вовсе, а спина дракона. Он, дракон-то, лежит, через реку перекинулся, на одном берегу – голова, на другом – хвост. А над водой - спина, вся серебром так и горит. А на спине – дед мой, весь от страха аж зелёный. А что делать? До середины-то он уже дошёл! Ну, дед тогда нагнулся, скинул башмаки и пошёл дальше по драконьей спине босиком. Идёт, сам еле живой, а дракон под его босыми ногами только чуток эдак пошевеливается и дышит. А чешуя у него, дед потом говорил, тёплая, шершавая, но не колючая, а тугая, словно спина веретеницы, пригревшейся на солнце… Кое-как, сам себя не помня, дошёл дед до другого берега и пустился со всех ног, не оглядываясь, туда, где слышался лай собак и виднелся дым. Выбежал на холм, смотрит – Матерь Божья, это ж его родная деревня! И такой она ему показалась красивой при лунном свете, что он всё смотрел на неё, не отрываясь, и всё плакал и благодарил Бога. А потом спустился с холма и пошёл домой.

Приходит домой – дом вроде всё тот же, а не тот. Красивый, чистый, уютный – самый лучший дом во всей деревне. И яблоня, которая давно уже засохла, потому что в неё молния попала, опять зацвела, как ни в чём не бывало. Сел дед под яблоню, вспомнил ту красавицу-девку, из-за которой он чуть было не покинул родные места, и подивился про себя: как это он мог так голову потерять из-за такой из себя пустой, жестокосердной гордячки? Стал вспоминать её лицо, голос, походку… и не нашёл в своём сердце той любви, которая раньше чуть не свела его в могилу. Махнул он рукой, засмеялся, отодрал доски от двери и пошёл домой спать.

С той поры зажил дед счастливо. По-прежнему у него всё не шибко ладилось, по-прежнему над ним соседи посмеивались, только теперь ему это всё было нипочём. Нашёл он себе хорошую девушку, тоже из Габерсдорфа, и тоже красивую, хоть и не такую гордячку. Посватался, и она за него пошла. А чего ж не пойти? За такого-то славного парня, такого доброго да весёлого! Веселей моего деда теперь во всей округе никого не было… чего с ним ни приключись, он только рукой махнёт: а, мол, не беда, всё поправим! Очень его все полюбили за такой лёгкий характер и за приветливость, которую он всем выказывал. Так и прожил мой дед до девяноста лет. Богатств никаких не нажил, но до последнего дня, до последнего вздоха был счастливым. И всё благодарил за это серебряного дракона. Это, он говорил, потому так со мной получилось, потому он мне глаза открыл, что я обувь снял, когда шёл по его спине. А не разуйся я – он бы точно утащил меня в преисподнюю…

Потому что они, драконы-то, на самом деле – от дьявола. Дьявольские создания. Не знаю, как серебряные, серебряных я не видал, врать не буду. А вот красные и синие – те точно от дьявола, и добра от них не жди. Синих и красных тут у нас часто видят. Особенно в лунные ночи, на Адвент.. или Великим Постом. При луне очень хорошо видно, как они летают над горами. Хотя сейчас их мало стало… не то что в старину. В старину ведь в горах, даже на самых высоких вершинах, было тепло, и цвели цветы, а снега никакого не было и в помине. Это из-за драконов, из-за их дыхания. Они, драконы, лежали в пещерах и расселинах и дремали, и от их дыхания поднимался такой тёплый пар, что там даже самой лютой зимой было лето…

Они из яиц вылупляются, драконы. Иногда сами откладывают и высиживают. А иногда случается так, что в каком-нибудь доме курица снесёт большущее чёрное яйцо, вчетверо больше, чем обыкновенное. Такое яйцо нужно скорей бросить через баню, иначе его не разбить… А если позволить дракону вылупиться, он мигом сожрёт всю птицу и всю скотину во дворе, а потом и самого хозяина с его домочадцами. Никак нельзя допускать, чтобы из такого яйца кто-нибудь вылуплялся.

А бывает ещё – знаете, как? У одного крестьянина из Крамелау была дочь. Однажды она пошла в горы одна и пропала. Люди потом говорили, что её унесли к себе крылатые змеи. Ну, или драконы… так тоже можно сказать. Так с тех пор её никто и не видел. А только тот крестьянин с того дня зажил хорошо и богато. Соседи сперва не могли понять, откуда у него вдруг столько денег появилось. А потом узнали. Вскоре после того, как у того мужика пропала дочь, к нему на двор невесть откуда забрела чёрная курочка. И эта курочка каждый месяц несла ему по серебряному яйцу. А крестьянин их продавал одному еврею, и тот еврей ему очень хорошо платил, потому что такого хорошего, такого чистого серебра, из какого были сделаны эти яйца, и сыскать-то было невозможно. И уж потом, перед смертью, крестьянин рассказал священнику про эту курицу, и сказал ещё, что он так думает, что это его зять-дракон послал ему такое вспомоществование, чтобы он не так горевал о дочери. Священник потом рассказал об этом другим, потому что это была не исповедь, а просто беседа. И сказал, чтобы никто из прихожан больше не смел принимать помощи от драконов, потому что это грех, и от драконов людям может быть только зло. Но, по правде говоря, мало кто тогда подумал, что от этих серебряных яиц кому-то было какое-то особенное зло. Скорее уж наоборот. Хотя, священнику – ему, конечно, виднее…

— Ой, такой сон опять приснился.. Опять приснилось, что я умерла. Это уже в привычку какую-то входит, надо что-то с этим делать, честное слово… Нет, это только так считается во сне, что я умерла, а на самом деле я себя прекрасно чувствую… просто официально я умерла, меня похоронили и всё такое. Но ладно бы ещё это, это-то как раз ерунда. Дело в другом. Дело в том, что меня тут же почему-то канонизировали. Причём, не здесь, не на земле, а прямо там, на Небе. Не за какие-то там особые заслуги, а как-то по другим критериям… у них там что-то вроде жребия или распределения, как у нас раньше в вузах. У нас как было? – кто хорошо учился, того оставляли в Москве. А там – кто хорошо и праведно жил, тех канонизируют и оставляют в покое, и про них даже на земле-то особо никто не знает… Никто им церкви не строит, памятников.. ну, в смысле, статуй не ставит… икон с них не пишет, не прославляет их никто.. Вот эти, о которых никто не знает и которых никто не беспокоит, и есть самые великие святые. А кто попроще, кто какие-то грехи всё-таки совершал, тех канонизируют и тут же им что-нибудь поручают, какой-нибудь участок… Ну, там, за погоду отвечать или за урожай… А мне поручили отвечать за изобразительное искусство, представляешь? А я-то в этом деле ни в зуб ногой же! Я им говорю: я ничего в этом не смыслю, а мне говорят: ничего, со временем войдёшь в курс дела, разберёшься.

Ну, и, блин, я значит, того… стала разбираться. Я уже не помню, как я там с этим разбиралась, это всё во сне было как-то смутно… Но помню, что меня вызывают на ковёр к начальству за что, что я не усмотрела за каким-то там художником и он, с моей якобы помощью, написал какую-то картину «Красные розы на голубом унитазе». И что эта картина сейчас жутко популярна, везде печатают её репродукции, а это почему-то очень нехорошо и неправильно. А вообще тут не при делах, ничего я ему не помогала писать, но почему-то это вся постановка вопроса меня ужасно злит… И я иду и заранее готовлюсь, как буду ТАМ ругаться. И отстаивать эти самые «Красные розы»… Что в них ничего такого плохого или похабного нет, что написаны они очень даже хорошо, в духе какого-нибудь Фрагонара, а сочетание голубого с ярко-алым хоть и грубоватое, но интересное и впечатляющее. Такую хорошую искусствоведческую отповедь придумала, ты не представляешь! Так жалко было, что проснулась до того, как дошла до Его кабинета! Мне кажется, я бы Его убедила, ей-богу…