Дневник черной смерти
Шрифт:
– Возможно, день или два – расчеты занимают очень…
Король медленно поднялся; праздник не прошел для него даром – снова разыгралась подагра. Низенький, тощий астролог непроизвольно отступил при виде возвышающегося над ним внушительного монарха.
– Убирайся, – бросил король.
– Эдуард! – запротестовала Филиппа. – Он пришел по моей просьбе, чтобы помочь нам…
– От него никакого толку, – прервал жену король и снова понизил голос. – Я еще больше сбит с толку, чем до того, как выслушал его объяснения. У нас дворец полон гостей. Только представь себе, что случится, если чума проникнет сюда, когда все члены королевских домов Европы собрались в этих стенах на свадьбу нашей дочери!
На какое-то время Филиппа утратила дар речи, а потом прошептала:
– Ты мог бы, по крайней мере, проявить вежливость, позволить ему закончить свои объяс…
– Я король. Мне нет надобности быть вежливым. И я уже выслушал достаточно тарабарщины о всяких там соединениях, разъединениях и воздействиях.
Он повел взглядом по лицам собравшихся в зале, по привычке разыскивая старого друга, но с огорчением вспомнил, что Шандоса здесь нет. Снова опустившись в кресло, он подозвал пажа.
– Разыщи Гэддсдона и пошли ко мне, немедленно.
Паж бросился на поиски королевского лекаря. Собравшиеся расступались перед ним, но потом снова смыкали ряды вокруг короля. Эдуард улыбнулся и жестом приказал музыкантам играть; придворные возобновили свои беседы, как будто ничего не случилось.
Некоторые жители Эйама добровольно соглашались на изоляцию; другие яростно протестовали, и их приходилось тащить силком. На третий день эпидемии сорок человек заболели точно, и у двадцати пяти появились зловещие симптомы. Церковь была забита почти целиком. К вечеру четвертого дня взаперти оказались более половины жителей деревни, включая четырех старейшин.
По мере того как слух о чуме распространялся по окружающим деревням, люди начали предлагать помощь – в основном криками с дальней стороны того самого кладбища, через которое зараза проникла в деревню вместе с рулонами шерсти. Вскоре из деревень к северу от Эйама стали поступать продукты: снопы пшеницы, караваи хлеба, мешки с чечевицей, твердый сыр; все грудами оставляли на краю кладбища. Раз в день кто-нибудь из здоровых приходил туда и забирал припасы. Единственным человеком, покидавшим Эйам, был возница смертной телеги.
Мор по-прежнему свирепствовал, распространяясь по деревне, словно огонь. Безнадежность и меланхолия саваном окутали Эйам.
Так продолжалось до седьмого дня.
– Как ты сегодня, маленькая? – спросила Кэт. Вопрос был риторический; она не ожидала ответа от девочки, лежащей на тюфяке, разложенном на церковном полу.
Когда Кэт в последний раз осматривала ее, та, казалось, была на грани смерти.
– Гораздо лучше, спасибо, – ответила девочка.
Голосок звучал слабо, но уверенно. Кэт удивленно склонилась над ней.
– Поразительно.
Она напоила девочку и отправилась на поиски Алехандро. Он был занят с очередным больным. Кэт потянула его за руку, не обращая внимания на протесты.
– Ты должен пойти со мной и своими глазами увидеть кое-что.
Девочка лежала на тюфяке и улыбалась. Кэт пригладила ей волосы и посмотрела на Алехандро.
– Она поправляется, – потрясенно произнес он.
– Вчера она была так плоха, что я не сомневалась – это ее последняя ночь. – Кэт пробежала взглядом по лицам лежащих вокруг и, как предполагалось, умирающих людей. – Я заметила кое-что странное, p`ere. Многие из тех, кто мужественно помогал больным и определенно должен был заразиться, так и не заболели.
Алехандро был так занят, ухаживая за больными, что сам не замечал этого. Но сейчас…
– Ты права, – с удивлением согласился он.
То, что он увидел в церкви, подтверждало это впечатление. Мужья, ухаживающие за женами; дети – дочь портного, к примеру, – заботящиеся о заболевших родителях. И никто из них не чувствовал недомогания.
– Если только не изменилась природа самой чумы, – прошептал Алехандро, – а свидетельств этого я пока не вижу, что же получается? В Эйаме есть нечто, защищающее его жителей.
Человек из Эйама стоял над грудой продуктов, не так давно оставленных на краю кладбища. Дотащить их будет нелегко, но он с радостью сделает это, поскольку сильно проголодался. Среди продуктов был свежий хлеб; почувствовав его запах, человек начал истекать слюной.
«Кому повредит, – подумал он, – если я возьму один каравай себе?»
Зато как приятно будет набить живот! Для многолюдной деревни, где к тому же полно больных, которые вообще не едят, одним караваем больше, одним караваем меньше – какая разница.
Ориентируясь по запаху, он нашел хлеб в третьем узле – все еще теплый, с незатвердевшей корочкой, наверное, только-только вынутый из печи.
Он обхватил руками каравай, наслаждаясь его теплом; день был прохладный, небо серое и угрожающе низкое. Человек поднес хлеб к носу, втянул сдобный запах и только собрался откусить первый кусок, как каравай взорвался.
Человек пронзительно вскрикнул, выронил оставшиеся в руках куски и перевел взгляд в направлении, откуда прилетела стрела.
Неподалеку в лесу сэр Джон Шандос рассмеялся. Повесив лук на петлю у седла, он протянул открытую ладонь Бенуа, который с раздосадованным видом положил в нее монету.
– Осторожнее заключайте пари, – сказал Шандос. – Ничего, может, в следующий раз повезет.
Он пришпорил коня и в сопровождении Бенуа выехал из леса. Они подскакали к ошеломленному человеку. Увидев их, он поднял руки, неудержимо дрожа.
– Не смей воровать! – сказал Шандос, остановившись в нескольких шагах от человека.
Тот рухнул на колени.
– Держитесь подальше, сэр, у нас чума!
– Мне известно об этом. Я видел флаг. И меня трогает великодушие ваших соседей, приносящих продукты больным. Я расскажу об этом королю, который, конечно же, вознаградит их. И еще я расскажу жителям деревни о том, что ты собирался сделать. Им это вряд ли понравится. Позор! Ты хотел украсть то, что предназначалось для всех.
– Мне ведь тоже кое-что причитается, сэр, – все еще дрожа, ответил человек. – Я просто взял свою порцию немного раньше, только и всего.