Чтение онлайн

На самом деле экономика весьма косвенно связана с культурой…

— Наша литература середины века развивалась под сильным давлением, была всегда в оппозиции…

— И возникала специфическая диссидентская литература. Но это совсем не единственно возможный путь развития. Ни Хемингуэй, ни Фолкнер, ни Моэм не были диссидентами. Кстати произведения наших диссидентов — Владимова, Войновича, Максимова — вовсе не были антисоветскими, просто запреты цензуры были совершенно нелепы. Сейчас появляются очень интересные книги Волкогонова, Радзинского, Бунича… Так что не вижу оснований для ахов и охов.

— У вас довольно позитивный взгляд на действительность. Вас ничто не пугает? Все кажется гармоничным на пути прогресса?

— Нет, конечно. Приведу пример. Страшным последствием прогресса стала наркомания. Это действительно ужасно, но не потому что человек получает удовольствие таким неестественным способом, а потому что он тем самым убивает себя. Если бы придумали наркотик, который не угнетает жизнедеятельности человека… но сейчас они уходят в иллюзорный мир ценою жизни.

— Недавно в Америке наркоманкой была признана женщина, которая днями напролет бродила по Интернету… Мне кажется, что любой уход в иллюзорный мир — опасен.

— Но ведь и чтение — это в каком-то смысле уход… Но не волнуйтесь — все в мир иллюзий не уйдут никогда. Мне, например, реальный мир гораздо интереснее, и таких, как я, — большинство.

Настоящий наркоман ужасен тем, впадает в нравственную деградацию, убивает себя и убивает всех вокруг — люди престают ему казаться людьми.

— Вот еще одно «замечательное» следствие прогресса — клонирование. Это изобретение на рубеже веков всем кажется очень опасным.

— У меня недавно были гости. Сидели умные немолодые люди, и я попросил их предложить вариант вредного, недобросовестного использования клонирования. Они ничего не смогли придумать.

— Вас не пугает создание идентичных особей?

— Ну, что вы! Разве индивидуальность человека определяется цветом глаз и волос? Для создания такой же вот Аллы недостаточно вырастить такую же клетку. Надо маленькую девочку поместить в те же условия, протащить ее через те же события в жизни… И даже это не поможет. У однояйцовых близнецов ведь папиллярные узоры — разные. Даже на физическом уровне идентичности достичь не удается, а вы хотите — на ментальном.

Когда появились первые локомотивы, было ясно, что пассажиры сойдут с ума от скорости, а наблюдающие — от шума. А когда появился автомобиль, считалось, что перед ним должен идти человек и размахивать колоколом, предупреждая прохожих…Не существует ни одного изобретения, которое не имело бы, кроме пользы, весьма вредных последствий.

— И в какой-то момент это может привести к гибели человечества?

— Есть такое замечательное правило: если человечество осознает опасность угрозы, катастрофы не происходит.

— И вы не думаете, что XXI — век принесет нам новую мировую войну, очередную революцию?

— Нет, мне кажется, все будет идти мирным путем. Существует, конечно, огромное количество чисто теоретических «бумажных» угроз, наподобие войны исламского фундаментализма с европейским миром или «желтой» опасности. Но, думаю, времена мировых войн миновали — они потеряли какой бы то ни было смысл. Сейчас воюют не танками, а долларом. Конечно, можно представить себе падение гигантского метеорита или возникновение супер-СПИДа, заразного, как грипп… Но вероятность очень мала.

— А чего же все-таки ждут фантасты от нового века?

— Конечно, по-прежнему мы ждем создания источника энергии. Термояд становится задачей номер один. Стоит ожидать эликсира, продлевающего жизнь. По-прежнему надеемся на контакты с другими цивилизациями, хотя надежда встретить множество обитаемых миров угасает… Уже ясно, что если жизнь во вселенной есть, она является большой редкостью. Когда мы с Аркадием Натановичем начинали, нам казалось, что вселенная вполне может быть заполнена разумом. Нет, это не так. Имеет место так называемый основной парадокс ксенологии. С одной стороны, кажется очевидным, что раз возникнув, разумная жизнь достигает, каких угодно высот, а с другой — она должна тогда стать явлением космического масштаба, а мы этого пока не наблюдаем…

— Значит, мы — исключение из правил вселенной?

— Правило. Но очень редко реализуемое…

— Позволю себе спросить, пишите ли вы сейчас что-то новое?

— Пишу. Но медленно. Трудно.

1998

Я шла на свидание. К сожалению, свидание было деловым. Я шла на интервью с человеком, только что сыгравшим и станцевавшем Моцарта в спектакле «Ты, Моцарт, Бог» (по трагедии А. С. Пушкина «Моцарт и Сальери»). Свидание с народным артистом России Фарухом Рузиматовым проходило в кафе питерского отеля «Астория» под бдительным объективом фотографа, снимающего для истории. Поэтому время от времени наш доверительный диалог прерывался необходимостью сменить место дислокации или вскриками: «Давайте повернемся чуть правее… Да вы говорите, говорите…»

Мы пытались.

— Я бы хотела спросить…

— А вы что будете? Чай, кофе, «какава» с молоком?

— Чай. Да, так вот, вы много экспериментируете, по-моему. Например, заговорили в «Моцарте и Сальери». И вообще много нестандартных партий, смелых решений… Вам это ближе, чем классика?

— Вообще классика для меня — высшая форма балета. По-настоящему танцевать ее могут единицы. Мы еще держим марку, но… нет звезд. Вспомним 70-е годы. Большой театр — это была целая плеяда звезд. Да, мы пережили взлет и падение Империи.

— Был такой английский фильм «Билли Элиот» — история мальчика из простой горняцкой семьи. Его никто не понимает, над ним все смеются, а он… танцует. И, в конце концов, — побеждает. Выбирается в Королевский балет и становится звездой. Танцует Зигфрида.

— Это только название «Королевский балет». В Англии не было, нет и не будет балета. Там футбол, регби, музеи… Но не балет.

— Я не о том. Для вас этот путь тоже был труден? Было ли непонимание, сопротивление вашему решению танцевать?

— Нет, у меня музыкальная семья. Мама — профессиональная певица, танцовщица, папа — музыкант. А у меня к балету интереса не было никакого… Но приехали педагоги из Ленинграда и в пионерском лагере обнаружили меня. Непонятно почему. Нас было 10 человек из Средней Азии. Мы прошли здесь конкурс и нас всех взяли. Мне было тогда 10 лет.

— И родители отпустили в Ленинград? Тяжело было отрываться от семьи? Страшно?

— Нет. Всегда было интересно. Я же полюбил это дело… Сейчас, правда, я в школу вообще не захожу — как отрезал. Но учителя у меня были замечательные. И я просто счастлив, что это произошло, хотя и без всякого моего участия.