Чтение онлайн

Это очень характерный для Бродского эпизод. Он просто жил по другим правилам. Он ведь знал, конечно, что Троцкий фигура нон-грата и вовсе не хотел бросать кому-то вызов. Просто прочитал книгу, и ему показалось, что это кстати. Он существовал вне правил, что и раздражало безумно и тех, кто был прикосновенен к власти и тех, кто не был, но предпочитал жить по правилам.

Бродский не провоцировал власть, он просто жил, как жил. И вот с этого эпизода, по-видимому, и начались его отношения с госбезопасностью. Конечно, его взяли на заметку, стали прослушивать телефон, и под этим оком недреманным он жил до ареста и после.

Таких эпизодов (может быть не столь откровенных) было много, это был его стиль.

— Но ведь он не один так жил — те, кто его окружали, жили в том же стиле?

— Да, мы были людьми сравнительно свободными, но, конечно, многое зависело от характера, от воспитания, от семьи. Наш круг практически был однороден. Мы не принимали эту действительность, но с разной степенью интенсивности. В книге я писал об одном памятном для меня вечере. Мы были с компанией у приятельницы — Елены Валихан, в том самом доме с темно-синим фасадом, воспетом в «Стансах».

«Твой фасад темно-синий я впотьмах не найду…» Бродский сказал мне тогда одну фразу, причем речь шла не о политике, а об отношении к миру, к обществу. Он сказал: «Это морская пехота научила тебя не лезть на рожон». Ему было важно понять, почему его приятель не разделяет его максималистских по отношению к миру позиций.

Потом он перешел на позиции стоицизма — недаром у него есть стихи о Марке Аврелии… Но, конечно, он был не один такой. Это был круг людей, которых сейчас жизнь разбросала по всему свету. Один, например, живет в Париже, занимается переплетным делом, многих я потерял из виду…

— Дмитрий Бобышев очень ревниво говорит о Бродском…

— Ему не следовало бы вообще говорить о Бродском, учитывая некоторые особенности их отношений. И это не ревность, это зависть.

Он написал книгу, и мне неприятно это говорить, но, на мой взгляд, книга — злобная, лживая. Его мучает само существование Бродского как культурного феномена.

— Может быть дело в том, что его судьба затмила судьбы многих поэтов, которые существовали рядом. Например, Евгения Рейна?

— Нет, это не так. Рейн — большой поэт, он совершенно самодостаточен. Он — сам по себе.

— Скажите, какие мифы о Бродском не очень соответствуют действительности?

— Существует, например устойчивый миф о Бродском — космополите. О Бродском, выросшем на западной культуре. Это не так. Конечно, он активно впитывал западную культуру, как все большие поэты, и сращивал ее с русской… Но если даже проследить количество скрытых и открытых цитат из русской поэзии, которые есть в его ранних и поздних стихах, — видно, из какой почвы он вырос.

Бродский — не западный поэт, он — поэт, который перешагнул некий рубеж. Экспансия западной традиции в русскую литературу, новизна этого литературного явления вызывает подобные домыслы.

— Яков Аркадьевич, вы говорили с ним о возвращении?

— Да, мы не раз это обсуждали, говорили об этом и когда встретились после большого перерыва в 90-м году в Америке. Тут было несколько моментов. Никакого принципиального неприятия страны, которая его изгнала, у Бродского не было. Он заявил об этом с самого начала. Первое интервью, которое он дал в Европе, называлось «Оглянись без гнева». Но ему уже сделали 2 операции на сердце, и он боялся того стресса, который испытал бы в России. Но главное другое — он увез с собой очень определенный образ города, и этот образ города его детства, юности был ему очень дорог. Он понимал, что все изменилось, и боялся разрушить тот петербургский миф, который привез с собой. Кроме того, он был человек очень щепетильный, очень чуткий к всяческой фальши, и представлял себе, какой начнется ажиотаж, как поднимется вся эта пена, и масса малознакомых людей будут претендовать на его внимание. Он мне говорил: «Ну как приехать в свой город знаменитостью?»

На Западе он спокойно принимал все мыслимые и немыслимые почести, но тут был его города, здесь он воспринимал себя по-другому, не так как в Венеции, Нью-Йорке, Париже. Он боялся оказаться в нелепом положении. Он не знал, как себя вести.

— Вы виделись в Нью-Йорке и в Массачусетсе, в его деревенском доме, который уже перестал существовать… Как он себя чувствовал в США?

— Первый период был мучительный. Тяжело было с языком, а нужно было читать лекции, писать на английском. А потом он вошел в эту жизнь, выбрал себе позицию, освоил язык, и никаких сложностей не испытывал ни в Европе, ни в Америке.

— Гражданин мира?

— Да, но рожденный этой культурой, этой страной.

— Можно ли говорить о творческом пике? На какие годы, по-вашему, он приходится?

— И в первые пять лет были потрясающие стихи, и в 92 году, а пик, если о нем можно говорить — это годы от 1965 и по 1975. То есть последние годы здесь в России, затем год перелома, время в деревне после той «мясорубки» и первые годы в Америке.

— Такая слава при жизни дана далеко не каждого поэту… Все-таки главное — стихи, или необыкновенная биография?

— И то, и другое. Если бы не было истории с судом, ссылкой, он бы все равно остался большим поэтом. Но, разумеется, путь к славе не был бы так стремителен. Очевидно, он вообще был бы другим. Но уже по ранним стихам можно сказать, что это был человеком с явными чертами гениальности.

Солнечным зимнем днем, в уютной кофейне на Васильевском один из самых загадочных современных писателей нашего времени, автор многочисленных томов (всех этих «Лабиринтов Эхо», «Гнезд Химер», «Волонтеров вечности» и прочих таинственных историй) принял образ очаровательной дамы по имени Светлана Мартынчик. На днях в свет выходит ее новая книга из серии «Хроники ЕХО».

Макс Фрай оказался мистификатором из Одессы. В прошлом — студентка филологического факультета одесского университета, художник, продавец книг, редактор сайтов, менеджер…

— Можно теперь открыть тайну имени Макс Фрай?

— Я три года назад была вынуждена официально сообщить, что пишу книги, подписанные именем Макс Фрай. В противном случае питерское издательство «Азбука» собиралось присвоить это имя и даже оформило какие-то бумаги в Торгово-промышленной палате, где имя Макс Фрай было названо их торговым знаком. Мне пришлось открыть свой псевдоним.

— Вы пишите в соавторстве?