Чтение онлайн

1992 год. 1 января. Ночь

Бля. Как же погано пошло это чертово бренди! У меня революция в организме. И как мне кажется, ни у одного меня. Шурик раз пять блевать на улицу выскакивал. Диман вообще вырубился. На Дэна трясучка напала, сидит и несет какую-то пургу про демонов. Но ему простительно. У его отца по пьяни крышу снесло, и он Дэна в пятимесячном возрасте в тридцатипятиградусный мороз голого в сугроб выбросил. Соседка, слава богу, в окно увидела и спасла малыша. Мать в это время на работе корячилась. Батянька же пошел догоняться и выпил ацетона, так и откинулся. Дэн вообще болезненный парень. Нервный очень, но надежный. Он на два года меня старше. Андрюха с Лехой куда-то испарились.

Как же плохо!

Родич левак какой-то привез. Так и сдохнуть можно. Только Лева смакует и ему, кажется, все по барабану. Разговор с ним вышел ни о чем, похоже, скорефанились и установили мир. В принципе с Левой можно иметь дело, но ухо держать надо востро. Сегодня просто пили. Пили много. Шла уже пятая бутылка. Однако плохо мне стало уже после первой. Руки и ноги не слушаются, все кругом плывет, все, что выпил и съел, вырвалось наружу. Сука, наверное сейчас сдохну…

1992 год. Непонятный день. Непонятное время суток

Я дома, на своей кровати. Почему от меня так бренди несет? Тело все липкое. Что было?

На улице темно. Эти полярные ночи. Рассветает в десять, в два часа дня – хоть глаз коли. Интересно, сколько я проспал? Попытался встать с кровати, голова каменная, ноги ватные, во рту словно кошки нагадили. Похмелье. Вот оно – первое в моей жизни настоящее похмелье. Мне 13 лет. В 18, наверное, меня «зашьют» от пьянства, как когда-то отца Шурика. Потом я сорвусь и уйду в запой, буду постоянно искать выпивку, буду пить все, что горит, а потом выпью ацетон или еще какую-то дрянь и сдохну. Нет, этого не будет никогда. Я сильный. Я никогда не стану алкоголиком. Какие все-таки дурные мысли приходят по утрам.

Отца нет. Гробовая тишина. Странно, кто это у матери в комнате на кровати спит, укрывшись пледом? Лева! Он-то какого хрена тут делает? И вообще, как мы попали в квартиру? Так, интересно, какие еще сюрпризы ожидать? Лева хоть и худой, но тяжелый, зараза. С большим усилием мне все-таки удалось сбросить его с кровати. Что за фигня? Никому не позволяю спать на материной кровати. А уж тем более Леве.

Матерясь, он все-таки встал. Огляделся. Явно тоже удивлен обстановкой. Через минут десять, придя окончательно в себя, спросил уже без мата:

– Какой сегодня день? У тебя есть курить?

– Я не курю, у нас вообще никто не курит. А день сам не знаю какой.

– Как мы сюда попали?

– Да ты блевать на улицу выбежал, а минут через пять я поссать пошел, смотрю, ты в сугробе спишь. Я тебя затащил, как раз Диман проснулся, мы тебя бренди начали растирать… Возможно, ты бы сейчас уже в морге жмуриком прикидывался… Потом мы с Диманом, Шуриком и Дэном поперлись сюда. Здесь еще выпили, а ты был в полной отключке.

Меня охватила легкая паника. Знаю, сейчас еще ничего. Вот когда все осознаю, тогда начнется истерика. У меня приходящий ужас.

– Я в шоке! Ни черта не помню. Бля-ядь. Спасибо, конечно, никогда этого не забуду. Пиздец полный. А батя мой вас не видел?

– Не-а, никто не приходил. Слушай, где бы сигарет взять? Курить хочу – уши пухнут.

– Не знаю, вроде отец гуманитарную помощь от добрых американцев когда-то приносил, там были какие-то. Пойду, поищу.

Гуманитарная помощь – это нечто. Солдатский набор бравого американского солдата: шнурки, тальк, шариковый дезодорант, какие-то крема, блок жвачек wrigles spearmint, блок сигарет, какие-то несъедобные консервы, конфеты, напоминающие каучук, а может, это и был каучук, потому как все было на английском языке, а руководство по использованию данных принадлежностей к набору не прилагалось. Я как смог пытался со словарем перевести этикетки, но так толком ничего и не понял. Самое классное из всего этого – жвачки. Пацанам выдал по пачке, за что они готовы были меня на руках носить. Прикольно было. А сигареты так и не пригодились.

– Вот держи, – я протянул ему мягкую пачку «Camel».

– Оба-на! Ни фига себе! – Он явно пришел в восторг. Вчера я видел, как он курил болгарские «BT». – Ты прикольный пацан, а по пьяни такой отмороженный становишься, бычишься, порешь чушь, но с тобой весело.

– Бля, вот всегда по пьяни у меня так, на утро стыдно становится, удавиться хочется.

– Не парься. Все нормально. Ты вчера говорил, что хочешь выяснить про своего брата что-то. Я помогу тебе, с Абрамом тебя сведу, но базарить сам с ним будешь. Хотя весной он в армейку уходит, скорей всего Пончик его место займет. Ты знаешь Костю?

– Постольку-поскольку. Он у меня как-то деньги забрал. Так мы его с Шуриком потом хорошо пизданули. Думаю, он не будет рад меня видеть. Все угрожал морду мне расхерачить, но потом все стихло, кто-то за нас впрягся…

– Ну, смотри сам. Когда Пончик будет верховодить, у нас начнется настоящая война. Мы с ним тоже раньше рамсовали, он же тоже отмороженный, как и я.

Да, перспектива не из радостных. Может быть, с Левой мы еще подружимся.

Предательство

1992 год. 2 января. День

– Я ничего не брал. Пап, я честно ничего не брал!

– Ты всегда врешь! Иди сюда, я тебя научу жизни! – Он был пьян. Давно я таким его не видел.

– Нет, пожалуйста, пап, не бей меня. – Я пытался увернуться от кожаного ремня.

Удар. Еще один. Боль. Как же больно. Удар. Вот ремень хлестанул по лицу. Из носа хлынула кровь. Больно. Из глаз потекли слезы. Обидно. Какая же сука сдала?

– Так. Ну что, будешь говорить, хотя я и сам все знаю. Вы же сдохнуть все могли. Бренди паленое, его в тундру переправят хантам за рыбу и оленину, им похуй, что пить. Ты не мог спросить? Зачем ты украл? Это последнее дело – воровать из дома.

– Я не брал! – Из носа все текла кровь. Я изо всех сил старался держаться, но слезы предательски текли по лицу. Обида. Гнев. Ненависть.

– Ты ведь не придурок. Давай свои ключи от гаража, я знаю, что у тебя есть дубликат.

– Нет у меня ничего. И вообще можешь меня хоть убить. Я больше тебе никогда ничего не скажу. Я ненавижу тебя. Я уйду из дома. Ты придурок. Чтоб ты сдох, урод!

Взмах руки. Ремень летит мне в голову. Удар. Сильный удар по голове. Головокружение. Я падаю и ударяюсь об угол стола. Темнота. Пустота…

1992 год. 3 января. Непонятное время суток

Я в больнице. Голова перебинтована. Я жив. Лучше бы умер. Не хочу жить, ненавижу эту жизнь! Заплаканная мать сидела рядом на стуле. Когда она прилетела?

– Что случилось? Почему я здесь?

– Это тебя отец избил. Он ушел из дома. Я его выгнала. Он сейчас в Витькиной квартире обитает.

– Мам, мне так больно и обидно. – Глаза наполнились слезами. Она обняла меня, и я зарыдал у нее на плече.

Я плакал, обида, боль, не физическая, а душевная раздирала меня изнутри. Я вспомнил Витьку, стало еще больней. Я плакал. Мне было тепло и приятно, мать обнимала меня, и легонько похлопывала по спине. Как в далеком детстве, когда я ударялся и бежал к матери за утешением.