Чтение онлайн

Отца дома не было, он уехал в город, обещая быть к обеду. Бабушка вышла во двор напоить корову, а когда пришла сразу окликнула маму:

–Анна, Анна! Ты может чего-то хочешь? Ответа не последовало.

– Анна! Ты что молчишь – громче спросила бабушка, возясь с ухватом у дверей избы. Ответа снова не было. Тогда она бросила ухват и подбежала к кровати, потрогала мамин лоб и закричала каким-то истошным страшным криком:

–Что ты наделала? Ах, что ты наделала?

Бабушка причитала, плакала, бегая по избе, а потом приказала мне одеваться. Как-то странно натянула на себя валенки, шубу и платок, повязала на меня мамину большую шаль, схватила меня за ручонку и повела из дома. Зоя осталась одна с мертвой матерью.

На улице выл ветер, гнал колючий, мерзлый снег. Порой ветер закручивал снежный столб и мне казалось, что ветер унесет меня вместе с бабушкой куда-то далеко в ледяную холодную пустыню. Я не могла открыть глаз, их сразу залеплял этот противный снежный вихрь. В глазах появились красные круги. Было очень холодно и больно, а бабушка тащила меня изо всей силы за руку. Я не успевала за ней, падала. Она ругалась, кричала, снова тянула меня за руку. Я снова падала, а она опять ругалась. Шли мы в соседний хутор к Ивановым. Бабушка шла к ним сообщить ужасную новость.

С криком и причитаниями она открыла дверь Ванюшкинского дома (так звали главу семьи) и объявила, что Анна померла:

– Помогите! Позовите людей! – причитала бабушка.

Затем мы с бабушкой шли обратно, и опять я спотыкалась и падала, а ветер все завывал, закручивая снежную пыль на дороге.

Скоро собрались к нам люди. Женщины причитали и жалели нас. А тетя Даша, наша соседка, все приговаривала:

– Девчонки, как же вы будете? Что вы не плачете? Ведь вы остались одни! У вас нет матери!

Это причитание удивляло меня, я думала:

–Почему же ее нет? Ведь она лежит в постели как прежде. Что же случилось?

Потом кто-то обмывал тело нашей матери. Я хорошо помню, как ее раздевали и одевали. Тогда она показалась мне не такой как обычно, какой-то вытянувшейся, не ласковой, но все же я не могла понять:

–Почему ее нет?

До меня не доходило, что такое смерть.

Маму одели в лучшее платье и положили в гроб, который поставили в красный угол под образа на длинную скамейку.

К вечеру приехал из города отец. Он был какой-то необычный, присмиревший и подавленный. Он не раздевался, все время ходил по избе, засунув руки в карманы, ничего не говорил, потом куда-то ушел.

Мы с Зоей сидели на печке и жили такой же жизнью, как и всегда.

Помню, что баловались, кричали, смеялись и даже пели. Я вышла на заднее крыльцо и увидела отца, опиравшегося на перила и стоявшего неподвижно. Я посмотрела на него и увидела, что он утирал лицо руками. Щеки были красные, чуть припухшее от слез. Он плакал один, без людей. Теперь я представляю, как ему было тяжело тогда. Я остановилась возле него и что-то спросила. Он тихо произнес: «Доча, иди домой!»

Народ в нашей избе делал, что требовалось, а мы с Зоей были предоставлены сами себе. Никто нами не интересовался. Все как бы забыли, что мы существуем. Потом все куда-то исчезли. Изба опустела. Мы с Зоей остались одни. В углу стоял белый гроб с нашей мамой, а под образами бабушка зажгла свечку. Нам захотелось кушать. Я пошла будить маму. Залезла на гроб верхом и стала теребить мать сначала за руки, потом за нос, потом стала открывать ей глаза, приговаривая:

–Мама, вставай! Мама, вставай! Мы кушать хотим!

До сего времени помню мертвые глаза матери. Они как бы замерзли, подернулись мутным тонким льдом.

За таким занятием застала меня бабушка и заохала:

–Ахти мне! Ахти мне! Что же это ты делаешь, негодница?

Подбежав, она схватила и поставила меня на пол, нашлепала, отправила обратно на печь. После этого мы с Зоей присмирели, сидели на печи тихо, не шевелясь.

Ноябрь кончался, он принес зиму. Все вокруг покрылось снегом. Его выпало так много, что на кладбище пришлось ехать на санях. Не помню, сколько дней была мама с нами в эти последние дни. Гроб закрыли, поставили на сани. Нас, укутанных в шубы, посадили рядом и повезли.

Отец потом говорил, что мама просила похоронить ее в той деревне, где она выросла. Отец и бабушка выполнили ее последнюю волю.

Тело матери привезли в Толковскую церковь, где провели обряд отпевания. Помню, что гроб был украшен какими-то красивыми покрывалами. а по сторонам горели свечи. Священник ходил с кадилом, махал им, а из него шел тонкий, голубоватый дымок со сладким запахом.

Наша бабка постоянно что-то бубнила, а перед концом обряда поставила нас на колени перед гробом и заставила просить, чтобы мама взяла нас горемычных с собой. Мы все говорили:

–Мамочка, возьми нас с собой! Нам без тебя плохо!

Искренне плакали, повторяя эту фразу.

Затем бабка сказала:

–Прощайтесь! – подтолкнула нас к гробу и строго произнесла:

– Целуйте мать!

Мы по очереди с Зоей поцеловали нашу маму в последний раз. Помню до сих пор холодные, как лед, губы матери. Потом закрыли крышку гроба, поставили его на сани, нас посадили рядом. Из церкви поехали на деревенское кладбище. Было много народа. На кладбище пришел наш отец, в церкви его не было.

Могила была уже готова. Гроб поставили возле нее, и бабка снова заставила нас просить, чтобы мама взяла нас с собой.

Кто-то закрыл крышку гроба. Женщины причитали. Бабка наша плакала. Затем гроб опустили в яму. Люди бросили в могилу по горсти земли. Это же заставила нас сделать бабка.

Я взяла мерзлую со снегом землю и бросила на белый, чистый гроб матери. Потом застучали заступы и вырос свежий холмик, свежая могила, где покоился самый дорогой человек – наша мама.

Пишу эти строчки через много лет, а сердце переполняется пережитым горем. Будь мама с нами, будь она жива, наша любимая, красивая, дорогая, хоть и не познанная и незнакомая мама, наша жизнь сложилась бы по-иному. Память о моей маме присутствовала во мне в самые радостные и трудные периоды жизни. Мама как – бы шла рядом со мной всегда.

Я связывала с маминой помощью, не свершившиеся со мной беды. Она меня хранила от бед и зла, давала силы жить и выживать. Мы фактически ничего о ней не знаем, но она для нас с сестрой самая красивая, самая лучшая в мире – наша мама.

После похорон, бабушка Марфа оставила нас в деревне Толково в своем доме. Отец поехал на свой хутор. Самый ближний жилой двор, от папиной избы, был на расстоянии около двух километров. Папа ночевал в своем доме одну ночь, а утром приехал за нами, сказал бабушке, что не может жить один, с детьми легче пережить горе.