Чтение онлайн

Однако все еще существуют небольшие группы, которые сопротивляются этому. В противовес «упахивающимся» массам (с. 97), учителям народных школ и машинисткам (с. 148), наемным работникам, клеркам (с. 214) и сентиментально-садистским государственным служащим (с. 258), шутливо названным Реком-Маллечевеном в аллюзии на философскую книгу Ортеги-и-Гассета «Восстание масс» (нем. 1931) «восстанием почтальонов и учителей начальных школ» (с. 260), он возлагает свои надежды на те слои общества, которые являются остатками «старой Германии»: «интеллигенцию, крестьянство и баварцев» (с. 167). Хотя есть и исключения, как отмечает Рек-Маллечевен 16 августа 1944 года, убежденность в (не)политическом сопротивлении ненавистным «пруссакам» преобладает: «Нацисты, телом и душой посвятившие себя идиотским технократическим идеям, никогда не смогут справиться с Баварией, даже если будут продолжать свою оккупацию еще десять лет… и даже если бы они победили, они погибли бы от отсутствия души, но скорее даже от полного отсутствия юмора, который эти ненавистники человеческого смеха боятся больше, чем объявления новой войны» (с. 162). Его собственные планы по политическому переустройству Германии после нацистского правления изобилуют антиберлинскими и антипрусскими составляющими. К ним относятся: ликвидация политических центров власти, выдворение пруссаков из Баварии, ликвидация их земельной собственности, деиндустриализация, более того, «ликвидация тяжелой промышленности», «национализация предприятий», а также обвинение всех «причастных к зарождению гитлеровского режима», то есть всех генералов, ответственных за продолжение войны (с. 250).

Но в Третьем рейхе позиция Река-Маллечевена оказывается утопичной: «В течение многих лет престижная северогерманская промышленность пожирает и мою тихую речную долину, изгоняя крестьян, порождая социальную нестабильность, обнищание, недовольство, с откровенной наглостью заявляя, что именно они „продвинули регион вперед“» (с. 211). «Разгул иррационального» (с. 15, 205), который описывается в книге, не щадит и автора. 9 октября 1944 года к нему является жилищный комиссар и конфискует библиотеку. 13 октября Река-Маллечевена впервые арестовывают за «разложение вермахта» (с. 274) — он проигнорировал призыв в отряды народного ополчения — и ему пришлось провести несколько дней в тюремной камере в Траунштайне. Благодаря вмешательству друга его все же освобождают, и на этом дневник заканчивается. Но через два месяца гестапо снова арестовывает Река-Маллечевена. Его конец известен.

Дневник ровно в той же мере отражение своего времени, в какой — отражение своего автора. Порой даже в бoльшей. Поэтому прежде всего об авторе.

Рек-Маллечевен — баварец (хотя и родился в Мазурии, Восточная Пруссия, в семье прусского политика, а его мать была австрийкой). До мозга костей. Отсюда его ненависть к Пруссии, пруссакам, к объединенной пруссаками Германии, превращенной в агрессивный, вооруженный до зубов рейх. Стоит заметить, что, когда после разгрома Франции Бисмарк приступил к созданию объединенной кайзеровской Германии, дольше всего ему пришлось уговаривать отказаться от независимого политического существования короля Баварии, эксцентричного поклонника вагнеровской музыки, впоследствии признанного сумасшедшим Людвига II Виттельсбаха. В немалой степени эти долгие уговоры короля-эксцентрика повлияли на то, что южнонемецкие королевства и княжества, войдя в состав германской империи, формально остались и королевствами, и княжествами. В ходе этих уговоров «безумный Виттельсбах» выторговал у Бисмарка не только завидную денежную компенсацию, но и сохранение баварской армии, что, разумеется, заставляет усомниться в безумии Виттельсбаха.

Вернемся к баварцу Реку-Маллечевену. Его ненависть к Пруссии доходит до того, что он с готовностью отрицает несомненные кинематографические достижения берлинской киностудии «УФА». Не приемлет Берлин во всех его проявлениях. (Тем подтверждая афоризм Льва Троцкого: «Кто не любит Берлин, тот не любит XX столетие». XX столетие Рек-Маллечевен тоже не любит. И очень сильно.) Его ненависть к пруссакам не позволяет ему отдать должное прусским офицерам-аристократам, которые чуть было не взорвали Гитлера в его бункере летом 1944-го. Для Река-Маллечевена это трусы, которые сначала привели Гитлера к власти, а потом, когда подгорать стало, решили от бесноватого маньяка избавиться.

Для Река-Маллечевена нацизм — прямое продолжение агрессивного пруссачества, исказившего облик германского народа («великого народа поэтов и мыслителей», Бульвер-Литтон). Это так и не так. У нацизма (как и у всякой не социальной, но антропологической катастрофы) было много источников. Любой прусский антинацист, будь то казненный граф фон Шуленбург или эмигрант Себастьян Хафнер, услышав обвинение их малой родины, Пруссии, в соприродном ей нацизме из уст (из-под пера) баварца, пожали бы плечами: «Гитлер служил в баварской армии. В Мюнхене из маленькой антисемитской Немецкой рабочей партии создал мощную Национал-социалистическую рабочую партию Германии. В Мюнхене организовал первую попытку захвата власти (Пивной путч 1923 года). В Мюнхене и Баварии вокруг него сложился круг преданных почитателей — от дочки композитора Вагнера до композитора Ганса Пфитцнера. Бавария — родина нацизма. Выходит так, что…»

На это у Река-Маллечевена есть что возразить. Немало мест в его дневнике этим возражениям (на гипотетическое обеление Пруссии от врожденного ей нацизма) и посвящено. Не будем длить этот бесплодный спор. Правы и пруссаки, и баварцы. И Пруссия, и Бавария (как и вся Германия в целом) несут ответственность за антропологическую катастрофу ХХ века — немецкий нацизм. Свободны от этой ответственности отдельные немцы (баварцы или пруссаки), кто так или иначе, но сопротивлялись озверению нации, будь то баварцы Софи Шолль и Рек-Маллечевен, будь то пруссаки фон Штауффенберг и Хафнер или саксонцы Гёрделлер и Нимёллер.

Повторим: Рек-Маллечевен — баварец, влюбленный в свою родину, в свой родной город Мюнхен, и потому еще так ненавидящий нацистов, превращающих Баварию и Мюнхен в помойку для безнаказанного, безответственного, малообразованного хулиганья.

Рек-Маллечевен — прирожденный аристократ. Настоящий аристократ. Хорошее воспитание, великолепные манеры, развитый вкус, вежливая, красивая литературная (даже если она устная) речь впитаны им с молоком матери, вколочены дивизиями гувернанток, гувернеров и домашних учителей. Нацисты отвратительны ему своей грубостью, жлобством, низкопробными шутками (он с великолепной точностью определяет стиль их пропаганды и публицистики: «сутенерский язык»), своим зашкаливающе дурным вкусом. В каком-то смысле он мог бы перефразировать шутку Абрама Терца: «У меня с нацистами эстетические разногласия».

Если бы Рек-Маллечевен знал определение фашизма, данное этому явлению американским драматургом Артуром Миллером в пьесе «Это случилось в Виши»: «Фашизм — это хамство. Это целый океан взбунтовавшегося хамства», — он бы согласился с этим определением. Однако наибольшее омерзение вызывает у Река-Маллечевена то, что эти хамы, эти жлобы, этот подворотничный плебс всерьез воображают себя элитой. Строят дворцы (в стиле «цыганского барокко»), окружают себя слугами, выдумывают себе родословные. Рассказывают о возрождении славы древней рыцарской Германии. Претендуют на то место, которое он (Рек-Маллечевен) занимает по праву. И не только по праву происхождения.

Рек-Маллечевен вполне может согласиться на простонародную грубость крестьянина или пролетария. (Впрочем, настоящие крестьяне и настоящие пролетарии не так уж часто бывают грубы.) Для его дворянского сознания грубость тех, кто принадлежит к другому классу, другому сословию, нормальна, естественна. Но пошлость, грубость тех, кто претендует на звание дворян, рыцарей, аристократов, для него невыносима.

Прирожденный аристократизм Река-Маллечевена, его принадлежность к кругам элиты важны еще вот в каком отношении. Ноябрьская революция 1918–1919 годов в Германии была одной из самых парадоксальных революций в истории. Эта революция кардинально изменила общественно-политический строй, фактически оставив старую элиту (чем подготовила свое оттянутое во времени поражение, куда более горькое, чем разгром Парижской коммуны). Даже в этом отношении нацистский переворот («революция отвратительного вида», Ю. Тынянов) был радикальнее. Одна часть элиты кайзеровской Германии и Веймарской республики — евреи и люди явных откровенных демократических и либеральных убеждений — была изъята бесповоротно. Другая часть — консерваторы или аполитичные специалисты — так и оставалась элитой. До поры до времени. Для каждой из оставшихся элит время конца было разное: для кого 37-й, для кого 39-й, для кого 41-й, для кого 44-й.

До этих времен Рек-Маллечевен, вхожий в круги элиты, был весьма информирован. Отправленный в отставку бывший министр финансов (финансовый гений Веймарской республики и нацистского рейха до 1941 года) Яльмар Шахт не держал язык за зубами, когда беседовал со своим другом, Реком-Маллечевеном. Сестра нациста первого призыва (эмигрировавшего в 1937 году в США — даже ему стало невыносимо в рейхе) Ганфтштенгля, Эрна, рассказывала Реку-Маллечевену об обстоятельствах ареста Гитлера после провала Пивного путча. (Гитлер скрывался от ареста в доме Ганфтштенглей.)

Рек-Маллечевен был весьма информирован относительно элиты и кайзеровской Германии, и Веймарской республики, и даже Третьего рейха. Эта его информированность позволяет пролить свет на обстоятельства прихода Гитлера к власти. Разумеется, в то, что записывает Рек-Маллечевен со слов не названного им собеседника, трудно поверить. Но поверить в это можно. Я — по крайней мере — поверил. Это настолько важный эпизод и дневника, и истории Германии, что я рискну пересказать его с собственными пояснениями.