Чтение онлайн

Этих молодых людей я никогда не видел. Об их деятельности в мое сельское уединение проникали лишь отдельные слухи… Подробности такого значения, что не хотелось им верить. Они первыми в Германии набрались смелости и признались в содеянном, они, кажется, открыли движение, которое продолжится после их смерти, и тем самым посеяли семя, которое, как и всякое мученичество, прорастет.

Они шли на дело решительно, почти под угро-зой смерти, их предал жалкий университетский сторож, который, опасаясь нападений и актов возмездия, попросился под охрану. Они были осуждены таким вот судьей, похожим на человека из Росдорфа, умерли в ореоле мужества и готовности к самопожертвованию и поэтому достигли предела желаний.

От их молодых товарищей я узнаю кое что о прошлом. Они жили замкнутой жизнью, происходили из доброй швабской семьи, жили тихо и почти в сектантском уединении и были окружены ореолом, который дает ранняя героическая смерть. Их поведение в суде — особенно девушки — было великолепным, они выплеснули свое презрение в лицо суду, партии и страдающему манией величия хвастуну Гитлеру и в конце концов сделали нечто такое, что обдало оставшихся в живых ледяным дыханием вечности. В своем заключительном слове, как когда-то осужденные тамплиеры поступили со своими кровавыми судьями, они потребовали, чтобы их судьи и их подручные «предстали перед судом Божьим в течение года». В случае с казненными тамплиерами это всегда приводило к тому, что уже через год не было в живых папы Климента V и короля Франции Филиппа IV. Перед нами то, что произойдет здесь в течение года.

Но они спокойно ушли, благочестиво и с большим достоинством пролив свою молодую кровь. На их могиле может сиять изречение, перед которым краснеет вся нация, живущая десять лет в глубоком позоре: «Cogi non potest quisquis mori scit… тот, кто умеет умирать, не может быть побежден». Разве не все мы, пристыженные, должны однажды совершить паломничество к их могилам?

Это произошло с молодыми людьми — последними и, даст Бог, первыми немцами великого возрождения. С герром Гитлером дело обстоит так, что в наши дни, когда соборы и все памятники великого прошлого тонут в пыли вместе с городами, он занят контрапунктом и гармонией, создавая основы национал-социалистической музыки. В то время как герр Геринг недавно был замечен на одном из светских приемов в длинном горностаевом пальто, доходящем до щиколоток, с красным поясом из сафьяна, обшитым крадеными бриллиантами, и в красных сафьяновых сапогах. Не сомневаюсь, что он хорошо выглядел в этом наряде — маршал, который никогда не командовал на поле боя. Но не тот ли это несчастный Калигула, который незадолго до окончательной вспышки своего безумия тоже предстал перед изумленным народом в красных сапогах из сафьяна?

Клееблатта, моего врача-консультанта, я застаю в глубочайшей скорби из-за смерти на гильотине его пасынка, который составлял листовки, распространяемые братом и сестрой Шолль, и был обезглав-лен вместе с двумя юными мучениками: с трудом Клееблатту удалось спасти труп из чана с лизолом в анатомичке. Тем временем мертвые продолжают свою работу даже из своих могил, и то, что они продолжают делать, равносильно систематическому изнашиванию нацистского административного аппарата. Вот уже несколько недель среди нижних эшелонов их иерархии, среди всех руководителей районов, руководителей местных групп и командиров баз я замечаю демонстративное отстранение от режима. Омерзительная манера, в которой они подчеркивают перед всем миром свое пресыщение, недовольство сложившимися условиями, презрительно отбрасывают официальные письма на почте и угрюмо заявляют, что «сыты по горло мошенничеством». В чем секрет этих перемен? Все эти господа недавно получили письма от некоего «революционного руководителя», который возложил на них ответственность за выполнение служебных обязанностей, упрекнул их за прошлые доносы и другие прегрешения и пригрозил репрессиями в случае их продолжения. По счастливой случайности мне в руки попали такие письма. «У нас есть письменные свидетельства Вашей деятельности с 1933 года, за которую вы ответите после падения гитлеровского режима. Исполнительный комитет обращает Ваше внимание на то, что отныне Вы будете находиться под строжайшим наблюдением. Если мы обнаружим хоть один случай деятельности в пользу нынешнего режима или нападения на политических противников, смертная казнь, предусмотренная в отношении Вас, будет распространена на всю Вашу семью. Приговор будет приведен в исполнение через повешение в день свержения». Они делают свое дело, эти письма, невероятным образом перекомандированные, они отправляют-ся в расположенные далеко почтовые отделения, то есть те, что предназначены для Баварии, приходят из Инстербурга, а те, что для Восточной Пруссии, вероятно, из Бадена или Вюртемберга. В любом случае работают они превосходно. Мелкие сатрапы больше не действуют, школьных учителей снова можно увидеть в церкви, лидер женского союза скрывается, местная «ячейка» с завидной пунктуальностью заболевает, как только ей необходимо провести собрание. Во время поездки в Мюнхен я делю купе с женой врача из Тростберга, который в 1938 году в качестве главного врача должен был отказывать всем евреям… даже в случае несчастных случаев. Теперь жена рассказывает мне о растущей нервозности мужа, который постоянно говорит о бессмысленности жизни, об отступлении от партийных догм и даже задумывается о самоубийстве. Причина? Один из этих таинственных исполкомов лишил его медицинской лицензии. «За бесчеловечное и недостойное поведение». «Вступает в силу в день переворота». «Подлежит наказанию». Кроме того, курьеры, которые перевозят эти письма через всю Германию, рискуют жизнью в каждой поездке. Позавчера меня посетил В., он возглавляет эту организацию, состоящую из студентов, художников, интеллектуалов. Человек, глубоко озлобленный смертью сына на войне, который в свои шестьдесят три года имеет упругость тридцатилетнего и выглядит с лишенным плоти лицом, как сама смерть. Так я присоединяюсь к фаланге мужчин, которые отныне балансируют на тонкой грани между жизнью и смертью. Мы беседуем всю летнюю ночь до рассвета; о будущей пропаганде, об английской радиослужбе, которая так возмутительно невежественна в отношении настроений, действительно преобладающих в Германии, о будущих пунктах программы. Вот некоторые выдержки…

Немедленная и окончательная ликвидация Берлина и Пруссии как политических центров.

Уже сейчас должна быть подготовлена организация, которая сразу после свержения возьмет на себя очистку южногерманских территорий. Немедленная высылка всех пруссаков, иммигрировав-ших после 1920 года.

Немедленная экспроприация приобретенной ими здесь земельной собственности.

Немедленная ликвидация всех военных производств, возникших на территории Баварии после 1933 года.

Кроме того, для вновь создаваемого рейха: немедленная и полная ликвидация тяжелой промышленности, немедленная национализация предприятий. Немедленное предъявление обвинений в государственной измене всем, кто причастен к зарождению гитлеровского режима, немедленное возбуждение дела, особенно против Папена, Майсснера, Нейрата [223] , Гинденбурга-младшего, Шрёдера [224] и т. д.

Немедленное предъявление обвинений всем генералам, ответственным за продолжение войны.

На первый взгляд, неплохой букет, конечно не без преувеличения, но уж точно не без плодотворных идей, проясняющих все ереси последних восемнадцати лет. Мы, наверное, плохие немцы, если обсуждаем такое? Можно и так сказать, только если мы ссылаемся на гигантскую ересь Бисмарка, находящуюся сейчас на смертном одре, как на единственную германскую империю, если мы забываем, что до нее была великая империя как центр и колыбель всех великих идей и что эта империя просуществовала тысячу лет, что потсдамская парвеню-компания объявила о банкротстве через несколько десятилетий и своим падением разрушила всю великую старую империю вместе с ее воспоминаниями, ее культурными достижениями, ее редчайшими драгоценностями! С помощью лоскутного шитья будущего не построишь… если придерживаться ошибок 1919 года, то от прусских предписаний наши внуки будут истекать кровью в новой резне. Давайте освободим Германию от прусской гегемонии, освободим ее от меркантильной надстройки, освободим от бессмысленной сверхиндустриализации, которая осуществлялась только за счет государственных субсидий, и тем самым, пусть через десятилетия, от бессмысленного и принципиально непродуктивного человеческого балласта: таким образом, как бы парадоксально это ни звучало, мы выиграем войну.

Пусть это будет хотя бы «И. Г. Фарбен», который ее проиграет…

Английские газеты упрекают «Черный корпус» в том, что он называет причиной всех войн не человеческие действия, а подземную работу демонов, глубинную же причину таких гигантских катастроф ищет в иррациональном. Меня не подозревают в том, что я апологет «Черного корпуса» и Гюнтера д’Алкена [225] , имя которого, вероятно, Густав Шульце, и я охотно признаю, что в войне, и в этой войне в частности, как, наверное, ни в какой другой, есть действующие лица, которые предстают в самом ярком свете… жаждущие прибыли генеральные директора, честолюбивые генералы, нуждающиеся в деньгах авансированные политиками бездельники.

Но исчерпывает ли проблему это утверждение? Объясняет ли оно вялость, граничащую с корибантовским опьянением масс, которые за пять лет до Гитлера, в мае 1928 года, проголосовали за пацифизм? Объясняет ли это тех женщин, о которых я упоминал ранее, которые в своем энтузиазме глотали гравий, по которому ступал Гитлер, ребенка, о котором я упоминал, который выбросил распятие из окна с криком: «Сгинь, проклятый еврей!» — объясняет ли это кровожадность, одичание, этический упадок молодого поколения, и действительно ли в Англии верят, что все это было возможно без вышедшего из тьмы безумия, такого, которое завтра может поразить другой народ? Признaюсь, все это наводит меня на пессимистические мысли, потому что открывает целую пропасть между континентальным и атлантическим или инсулярным мышлением и потому что там — старые избитые формулы XIX века, с помощью которых пытаются разобраться с этой призрачной главой истории. Конечно, мы будем судить закулисных руководителей, конечно, дерево для виселицы, на которой я хочу видеть Гитлера, Геббельса, Геринга и Папена, уже давно заготовлено, конечно, нам, целому народу, необходимо взять на себя крест, чтобы, пройдя через глубокую долину страданий, достичь высшей цели.

Но разве сегодня, после вихря страданий, народ не может гарантировать возможность такого массового психоза в своих собственных рядах… неужели кто-то осмелится обвинить безоружную немецкую интеллигенцию в летаргии, когда, по крайней мере в первые два года гитлеровского режима, британский Кабинет министров, вооруженный до зубов, сам был слишком вял, слишком интертен, летаргичен, чтобы вовремя выкурить коричневых крыс из их нор? И это не старая болтовня, кто виноват, которую я осуждаю. Дело в методологии мышления, в упущении из виду реальных проблем, в бездумном и очень удобном игнорировании великого кризиса времени! Горе тем людям, которые не слышали в эти годы ударов копыт апокалиптики, горе тем, кто не научился верить в Бога под грозно восходящим солнцем Сатаны.

Горе тем, кто больше не способен осознать одно: что четыреста лет рационалистического исторического контроля и рациональных ересей исчерпали себя и что великая тайна и иррациональное собственной персоной вновь стучатся в прогнившие ворота человечества.

Сегодня я вижу первую атаку американских эскадрилий, которые средь бела дня атакуют Регенсбург: это мой первый непосредственный контакт с этой войной. И вот над моей тихой долиной пролетают эти белоснежные птицы… я вижу, как одна из них, сбитая ракетой, на короткое мгновение светится темно-красным светом, а затем падает, охваченная пламенем. Я вижу появляющиеся из пламени крошечные фигурки в парашютах, вижу, как веревка одного парашюта горит и как человек, висящий на ней, стремительно летит к земле. Я еду в Зеебрук, где лежит разбившийся самолет. На дне кратера глубиной четыре метра шипит горящее масло — двигатели зарылись так глубоко, что их не удосужились выкопать. Вокруг лежат разбросанные части тела — оторванная ступня, обгоревший палец, рука. Мертвых уносят в маленьком картофельном мешке. Возле Вагинга, где несколько сбитых американцев приземлились более удачно, несколько северогерманских женщин пытаются плюнуть на пленных. Но сопровождающий солдат возмущается оскорблением беззащитных и угрожает им оружием: действительно, стоит только немного поцарапать простого небуржуазного немца, чтобы обнаружить старую добрую субстанцию порядочности и врожденную склонность противостоять повадкам каналий.

Кстати, новости из Гамбурга просто уму непостижимы. Там говорят об улицах, на которых спасающиеся застряли в кипящем асфальте и были поджарены, говорят о развалинах, под которыми до сих пор лежат погибшие и к которым выжившие с благоговением возлагают венки. Здесь говорят о двухстах тысячах погибших. Я не хочу верить всему, что говорят, придерживаюсь того, что вижу сам, и считаю, что в данном случае того, что я видел, почти достаточно. Мне много рассказывали о совершенно запутанном состоянии ума этих гамбургских беженцев… об их амнезии и о том, как они бродят по городу, одетые только в пижамы, в том состоянии, в котором они спасались от обрушения своих домов: с тревогой в глазах, с пустой птичьей клеткой в руках, без памяти о прошлом, без веры в будущее. И вот что случилось в один из знойных дней начала августа на маленькой железнодорожной станции в Верхней Баварии, где скопилось сорок или пятьдесят таких несчастных существ: наперекор крикам протеста чиновников они лезли через разбитые окна купе, привыкшие бороться за места, толкаться, препираться, ругаться, падать…