Чтение онлайн

— Послушайте, — перебилъ я, — этого для меня мало. Не думайте, что меня разбудятъ крики подъ окнами, музыка, землетрясеніе, взрывы и тому подобныя вещи. Кто нибудь долженъ придти ко мн въ спальню, поднять меня, посадить на кровати и присмотрть, чтобы я не заснулъ опять на кровати или на полу. Вотъ какъ нужно меня будить. Не говорите же мн о шум, концертахъ, пушкахъ и прочемъ вздор. Я знаю, къ чему это приведетъ: я вернусь въ Англію, не увидавъ представленія. Меня нужно будить утромъ, а не убаюкивать.

Б. привелъ хозяину сущность моей рчи; тотъ засмялся и поклялся всми святыми, что самъ придетъ будить насъ, и такъ какъ онъ казался сильнымъ и ршительнымъ дтиной, то я положился на его общаніе, пожелалъ ему «покойной ночи» и поспшилъ снять сапоги прежде чмъ засну.

Я лежалъ въ постели, или, врне сказать, сидлъ на зеленой сатиновой обшитой кружевомъ подушк, когда писалъ эти замтки. Такой же зеленый сатиновый обшитый кружевомъ тюфякъ лежалъ на полу подл моей кровати. Б. возсдалъ на тюфяк и курилъ трубку. Мы только что позавтракали — чмъ? ни за что не догадаетесь — кофе съ булками. Мы намрены пролежать въ кровати цлую недлю, во всякомъ случа до вечера. Дв англійскія леди занимаютъ спальню рядомъ съ нашей. Кажется он тоже ршились не выходить изъ нея цлый день.

Намъ слышно, какъ он ходятъ по комнат, и о чемъ-то бесдуютъ. Это продолжается уже добрыхъ три четверти часа. Повидимому он чмъ-то разстроены.

Здсь очень хорошо. Сегодня дается второе представленіе, для тхъ, кому не удалось попасть на первое. Къ намъ въ открытыя окна доносится мрное пніе хора. Ослабленные разстояніемъ, эти жалобные, рыдающіе звуки, смшиваясь съ боле рзкими нотами оркестра, навваютъ на насъ какую-то сладкую скорбь.

Мы видли представленіе вчера, а теперь бесдуемъ о немъ. Я объявляю Б., что не знаю, какъ приняться за отчетъ. Не знаю, что сказать объ этомъ представленіи.

Съ минуту онъ курилъ молча, потомъ, вынувъ трубку изо рта, спрашиваетъ:

— Да какая надобность вамъ говорить?

Вотъ въ самомъ дл счастливая мысль. Гора съ плечъ долой. Что за бда, если я ничего не скажу? Кому какое дло, что и о чемъ я буду говорить? Никто этимъ не интересуется — къ счастью для себя. Это очень утшительная мысль для издателей и критиковъ. Добросовстный человкъ, зная, что его слова имютъ всъ и значеніе, побоится и выговорить ихъ. Но тотъ, кто понимаетъ, что отъ его словъ никому ни тепло, ни холодно, можетъ разводить какіе угодно цвты краснорчія. Чтобы я ни сказалъ о представленіи Страстей въ Оберъ-Аммергау, никому отъ моихъ словъ не будетъ ни тепло, ни холодно. И такъ я буду говорить, что мн вздумается.

Но что же именно? Могу-ли я сказать что нибудь, что уже не было сказано, — и притомъ гораздо лучше? (Авторъ всегда увряетъ, будто всякій другой авторъ пишетъ лучше его. Въ дйствительности онъ этого вовсе не думаетъ, — какъ вы сами понимаете — но слдуетъ длать видъ, что такъ думаешь). Читатель уже знаетъ все, что я могу сказать, а если не знаетъ, то врядъ-ли желаетъ знать. Не трудно наговорить съ три короба, когда говорить, въ сущности, не о чемъ, какъ было до сихъ поръ въ моемъ дневник. Но когда есть о чемъ говорить, то право радъ бы быть трубочистомъ, только не авторомъ.

— Почему бы не начать съ описанія Оберъ-Аммергау? — говоритъ Б.

Я отвчаю, что его уже Богъ знаетъ сколько разъ описывали.

Б. возражаетъ:

— Да вдь и гонки оксфордскихъ и кембриджскихъ студентовъ и скачки въ Дерби уже Богъ знаетъ сколько разъ описывались. Однакожь находятся люди, которые описываютъ ихъ снова и снова, равно какъ и люди, которые читаютъ эти описанія. Скажите, что эта маленькая деревушка пріютилась подъ снью мечетеобразнаго храма, среди долины, окруженной огромными горами, которыя толпятся вокругъ увнчаннаго крестомъ Кофеля, точно бодрые, недремлющіе часовые, охраняя стародавнюю тишину и покой этого мирнаго пріюта отъ суеты и гвалта вншней жизни. Опишите эти квадратные, чисто выбленные домики, съ высокими кровлями, съ рзными деревянными балкончиками и верандами, гд сходятся вечеромъ сосдъ-рзчикъ съ сосдомъ-фермеромъ выкурить трубочку и поболтать о телятахъ, о представленіи Страстей, о деревенской политик; опишите раскрашенныя фигуры святыхъ, мучениковъ, пророковъ, сіяющія вверху, надъ портикомъ, и жестоко пострадавшія отъ непогоды, такъ что безногій ангелъ уныло поглядываетъ на своего визави — безголовую мадонну, а въ открытомъ углу какой-то несчастный святой, истерзанный дождями и втромъ сильне чмъ его терзали когда либо язычники, утратилъ почти все, что могъ назвать своимъ, сохранивъ только полголовы и об ноги.

Объясните читателю странную нумерацію здшнихъ домовъ, сообразно времени построенія, такъ, что нумеръ шестнадцатый приходится рядомъ съ нумеромъ сорокъ седьмымъ, а нумера перваго вовсе нтъ, потому что онъ былъ проданъ на сломъ. Разскажите, какъ неискусившійся въ софизмахъ поститель, зная, что его квартира помщается въ номер пятьдесятъ третьемъ, бродитъ день за днемъ вокругъ номера пятьдесятъ втораго, проникнутый неосновательнымъ соображеніемъ, будто слдующая дверь окажется дверью его дома, который на самомъ дл находится за полмили, на другомъ конц деревни; какъ его находятъ въ одно солнечное утро на крыльц номера восемнадцатаго, распвающимъ жалостныя колыбельныя псни; какъ его берутъ и увозятъ, несмотря на сопротивленіе, слезы и крики, въ Мюнхенъ, гд онъ и кончаетъ свои дни въ сумасшедшемъ дом.

Разскажите о погод. Люди, знакомые съ этой мстностью, говорили мн, что въ Оберъ-Аммергау дождь льетъ три дня изъ четырехъ. Четвертый, ясный, приберегается для потопа. Они прибавляли, что когда дождь идетъ надъ деревней, въ окрестностяхъ свтитъ солнце, и когда крыши начинаютъ протекать, поселяне хватаютъ своихъ дтей и бгутъ на сосднее поле переждать грозу.

— Вы врите имъ — т. е. лицамъ, которые разсказывали вамъ объ этомъ? — спрашиваю я.

— Не вполн, — отвчаетъ онъ, — Я думаю, что они преувеличивали, видя, что я младъ и зеленъ, — но безъ сомннія въ ихъ розсказняхъ было зерно истины. Я самъ ухалъ изъ Оберъ-Аммергау при проливномъ дожд, и нашелъ безоблачное небо по ту сторону Кофеля.

— Дале, — продолжаетъ онъ, — вы можете распространиться о закаленной натур баварскаго крестьянина. Разсказать, какъ онъ или она разгуливаютъ босые и съ непокрытой головой подъ холоднымъ ливнемъ, и точно подъ пріятнымъ теплымъ душемъ. Какъ во время представленія Страстей, они поютъ и играютъ на открытой сцен, не обращая ни малйшаго вниманія на струйки воды, сбгающей по ихъ волосамъ и сочащейся изъ промоченнаго до нитки платья, скопляясь въ лужи на сцен; какъ зрители, въ открытой, дешевой части театра любуются ихъ игрой, съ такимъ же стоицизмомъ, и ни одинъ даже не грезитъ о зонтик (да еслибъ и вздумалъ грезить о подобной штук, то былъ бы возвращенъ къ суровой дйствительности внушительными толчками сзади).

Б. останавливается и начинаетъ сосать трубку. Я слышу, какъ леди въ сосдней комнат расхаживаютъ взадъ и впередъ и ворчатъ сильне чмъ прежде. Мн кажется, что он подслушивали у дверей (наши комнаты соединены дверью). Я желалъ бы, чтобъ он улеглись спать или сошли внизъ. Он мн надоли.

— Ну, а дальше, что же я напишу? — спрашиваю я Б., когда онъ вынимаетъ наконецъ трубку изо рта.

— Дальше?.. что-жь?.. вы можете разсказать исторію этихъ представленій.

— О, но вдь объ этомъ столько разъ писалось, — возражаю я.