Чтение онлайн

Открываем огонь. Немцы отходят. Голубев и Круглов бьют им вслед из пулемета. Немцы не выдерживают и бегут. Мы за ними. Но немцы, получив подкрепление, двинулись на нас при поддержке минометной батареи. Пришлось отступить к болоту и до конца дня просидеть по пояс в воде. Ночью мы поползли к Дурневу. Немцы, приняв нас за наступающие части, открыли артиллерийский минометный и оружейно-пулеметный огонь. Это помогло нам установить количество огневых точек противника, их взаимодействие, а также расположение минометных и артиллерийских батарей.

Когда мы уходили из Грядозубова, Докукин оставил группу бойцов с пулеметами. Разведчики ночью засели на чердаках домов, замаскировались. Ни единая душа не знала об этом, не только жители, даже мы об этом узнали лишь сегодня, когда вернулись с задания. И вот что там произошло! Через несколько часов после нашего ухода бойцы с чердаков заметили, что полицейские расставляют на опушке леса огнеметы и идут на Грядозубово развернутым фронтом. Разведчики подпустили их поближе, а потом ударили с чердаков из пулеметов и автоматов. Полицаи удрали без оглядки, даже огнеметы свои оставили.

Докукин и Полешкин считают, что полицейские в Грядозубово больше не сунутся. Наверняка, кто-то наблюдает за нами и докладывает в Боярщину. Теперь этому предателю не поздоровится. Полицейские шли на Грядозубово уверенные, что рота ушла, и вдруг напоролись на засаду. Но кто он, этот предатель?

Каждый из нас становится настоящим Шерлоком Холмсом. Мы всматриваемся в каждого жителя. Может, это Григорий Иванович Иванов? Уж очень у него черная подозрительная борода. Но у него живут наши разведчики Миша Курин, Саша Семенов. Они уверяют, что он хороший человек. Мы подозреваем почти всех жителей. Некоторые доходят до того, что присматриваются даже к нашей дорогой тете Поле. Говорят: муж у нее дезертир. Где-то бродит. Правда, скрывается он от полицейских, но ведь и к нам, в нашу армию, не идет. Кто его знает, что за человек! Не знаю, не знаю. Одно только бесспорно, я в это верю: путаница эта — до поры до времени. Придет час, все станет на свои места. При ясном свете мирного дня будут хорошо видны свои и чужие, друзья и враги.

Каждому свое зачтется.

А мне больше всего не по душе одинокий старик, живущий на окраине села, около леса. Нелюдимый, никого к себе в дом не впускает, даже ни с кем не разговаривает. Всегда он дома, посматривает в окно или сидит на бревнах около калитки. Когда мы идем на задание, он провожает нас таким «напутствием»:

— И куда вы идете? И де ваши косточки ляжуть?

Мне захотелось присмотреться к старику поближе. Я подсела к нему на бревна. На мое приветствие он почти не отвечает. Стараясь быть с ним приветливой, пробую заговорить. Он смотрит вдаль остановившимся, тяжелым взглядом. От его взгляда становится не по себе.

19-е сентября.

Сегодня на Мишу Голубева что-то нашло. Он весь день читает нам стихи, показывая свою эрудицию. А поэзию он действительно знает. Особенно любит похвастать знаниями передо мной и Валей: дескать, смотрите, актриса и учительница, мы тоже не лыком шиты.

В деревне Лосево мы расположились на привал. Ребята разыскали старые, заброшенные пчелиные ульи. Марусин и Чухварин нашли самовар, наполнили его медом и несут этот самовар за ручки, отбиваясь от пчел. Миша декламирует, показывая на них:

— Кто написал эти строчки?

— По-моему, Гейне, — отвечаю я.

— Вы совершенно правы, леди! — подтверждает Голубев.

Валя Лаврова кричит:

— Тоже Гейне!

— О! И вы, синьорита, правы!

Ложимся на голый пол избы. Надо отдохнуть перед заданием. Михаил подходит, встает в позу и, показывая на пол, произносит:

— Откуда?

— Отелло! Шекспир! — отвечаем в несколько голосов.

— Ты перед сном молилась, Дездемона? — обращается Голубев ко мне.

— Да, дорогой мой! — отвечаю я ему в тон.

— О грехах своих подумай!

— Единственный мой грех — любовь к тебе, — басит из дальнего угла Лаврова.

— За это ты умрешь! — делает страшное лицо Михаил и бросается на Валентину, но от мощного ее удара отлетает в сторону. «Вот это объятия нежной Дездемоны!»— смеются разведчики.

20-е сентября.

Мы должны взять полицейского, или привести из оккупированной деревни жителей, или, на крайний случай, поговорить с кем-нибудь из них. Вчера днем мы наблюдали за деревней Борки. Среди высоких диких зарослей — там, где еще недавно была деревня, пробегают женщины в овраг, где находится баня. Лейтенант Яков Ивченко, не отрываясь от бинокля, мечтает: «Эх, взять бы нам вон ту, молодэньку, дюже гарна». Докукин добродушно ворчит: «Да ты на немцев и полицаев гляди, а не бабенок рассматривай!» — «Та немае сегодня немчуры, воны вчера искупалысь… Одни жинки идуть».

Во второй половине ночи залегли в засаду тремя группами. Притаились в густом бурьяне, не спуская глаз с протоптанной узкой тропинки на заросшей дороге. Тропинка, изгибаясь, спускается вниз, в овраг, к маленькому домику с узким оконцем. Это и есть баня. После бессонной ночи, под утренним солнышком трудно уйти от искушения: тяжелые веки сами опускаются… Сейчас уснуть было бы высшим блаженством! Но внутри тебя звучит сигнал: не спи! не спи! не спи! Вздрагиваешь, как от толчка. Сердце — стук, стук, стук! Не спи! Не спи! Не спи! А вокруг никого и ничего. Мы так замаскировались в развалинах и зарослях, что не видим даже друг друга. Знаю точно, что справа, в заросшем разрушенном подвале, залег лейтенант Ивченко со своим ординарцем Дубровиным, но вижу пустой пролом… А вдруг в самом деле никого нет? Может, я проспала, все ушли, я осталась одна? Неодолимо желание подползти ближе к подвалу, или влево к соседу… Может, окликнуть потихонечку? А если встать в рост и посмотреть?

Всюду заросли бурьяна, только кое-где видны верхушки печных труб. Судя по количеству труб, здесь была большая деревня, кипела жизнь, а сейчас можно встретить только одичавшую кошку. Ветерок доносит шуршание шагов, тихий, торопливый женский разговор. Две женщины, озираясь по сторонам, быстро, почти бегом, проходят мимо. Но вот заросли оживают. Из засады выходят лейтенант Ивченко и старший сержант Борисов, подходят к женщинам и делают им знак следовать за ними. Мы отходим в лес. Все происходит тихо, без крика, как будто промчался ветерок и тут же исчез бесследно.

Навстречу спешит Докукин. Ивченко, натягивая фуражку на нос, ворчит: «Ну и спыймалы же мы «языка», шоб нам пусто было». Женщины удивительно некрасивы, как будто природа над ними зло подшутила. Особенно одна из них, на коротких ногах, в розовой атласной кофте с немецкой брошью. На злом лице торчит толстый нос, рот до ушей, глаза — щелочки, гнилые зубы. Обе заскулили. «А ну, потише!» — приказывает Докукин. Но женщины ревут еще громче. «Что же вы ревете, ведь вы у своих? Не рады, что мы вас выручили из плена?» Женщина в розовой кофте всхлипывает: «Гоо-воо-рят, у вас тут расстре-еливают!» «У кого это, у вас? — спрашивает Докукин. — Вы что же, не считаете нас своими?» Курносая поднимает сползающий чулок. «А что же это вы только нас взяли! Там же в бане Фриц и Ганс нас ждали. Мы к ним в баню шли».