Чтение онлайн

Был поздний час, Трубадур давно спала, Моня уже вернулся в свой домашний очаг после трудового дня, и после нашего прихода стол начал украшаться посудой, показывавшей, что пора приниматься за ужин.

10-го января. Из-за того, что я теперь навещал ради Леоноры ее детский сад, я стал теперь каждый день вставать чуть свет. Конечно, я был этому очень рад.

Сегодня я тоже встал с первыми лучами дня и до завтрака отвел Трубадур в ее «заведение». Как мы уговорились с Раей, я опять заглянул в хлебную лавку и вернулся домой с груженной мучными изделиями кошелкой.

Мы тут же позавтракали, так что в одиннадцать часов каждый из нас уже мог приступить к началу проведения этого дня. Дядя ушел в город, Моня принялся водить смычком по струнам виолончели, Рая тоже начала чего-то творить, а я, получив от моей сестры несколько лежавших у нее открыток с видами Ленинграда, начал тщательно выискивать из них лучшую, чтобы на ней соорудить письмецо моему учителю по музыке. Наконец, я решил, что вид бывшей биржи у Академии наук – самый лучший, и я принялся за составление послания.

Я, обращаясь к Модесту Николаевичу и Марье Ивановне, писал, что, не будь у Раи этой залежавшейся открытки, я бы так и не смог бы им послать письмо с видом города, так как, сколько я ни искал, я нигде не видел во всем Ленинграде каких-нибудь порядочных почтовых картинок. Я вкратце им дал понять о моих чувствах и мыслях, возникших у меня на основании моего пребывания в этом городе, и заключил свое «почтовое произведение» громогласным «ура!», после которого поставил неограниченное число восклицательных знаков.

По просьбе Раи я дал ей прочесть мое послание, после чего она заметила, что я всегда склонен в письмах рождать огромное количество знаков восклицания.

– Я думаю, – заявила она, смеясь, – что по мере прибавления к твоему жизненному стажу новых и новых годов, число восклицательных знаков в твоих письмах должно пропорционально уменьшаться!

Я понял ее и поспешил ответить, что я пускаюсь на эти детские выходки ради чистосердечной шутки.

Итак, окончив с посланием, я решил употребить, наконец, в дело свои богатства цветных карандашей. Ведь не зря же я, в конце то концов волок их из Москвы?!! Я решил раскрасить вид на Мойку из окна, который я нарисовал еще 4-го числа, и расположился на подоконнике, чтобы поминутно справляться у видневшегося из окна пейзажа о тех или иных цветах. Однако я скоро эту затею бросил, ибо увидел, что она только может ухудшить рисунок. Рая тоже была такого же мнения, сказав мне, что цветные карандаши могут придать картине пестрый ненужный ей вид.

– Рисунок по-детски будет выглядеть, – сказала она, – а так, в простом карандаше, он неплох. Так что я не советую!

Я был очень рад, что наши мнения сошлись и поспешил убрать весь хлам в чемоданчик.

Я спросил у Раи, далеко ли лежат их фотографические склады, так как я бы хотел просмотреть их. Я отлично помнил, с каким интересом я всегда рассматривал карточки у Гени в альбоме, когда был в Москве, и теперь мне очень хотелось ознакомиться со снимками моих ленинградских близких.

К моему удивлению, Рая открыла нижнюю крышку у пианино, что находилась под клавиатурой, и достала оттуда весьма изрядный пакет.

– Это мы от Норы здесь их прячем, – сказала Рая, – а то она вечно их разбрасывает и теряет, когда смотрит.

Я расположился у окна на круглом столе и стал с интересом знакомиться с содержимым пакета. Тут были снимки почти всех родичей. Особенно тщательно я рассматривал снимки моих ленинградцев.

– Хорошая девчонка, да? – сказал мне Моня, имея в виду снимки с изображением его наследницы.

Даже при всем своем желании я не смог бы ответить отрицательно, так как за эти девять дней в Ленинграде я достаточно хорошо узнал маленькую Леонору; да хотя и раньше я знал ее как положительного малыша.

Вскоре к Моне явились его ученики, два черномазых брата, похожих друг на друга, которых он учил игре на виолончели. Они, конечно, не были единственными его жертвами в области музыки… Я своими глазами увидел Моню в роли заправского преподавателя, и, насколько я понимал толк в искусстве, я мог судить о хорошем товарищеском подходе его к своим питомцам. Что касается правильности его преподавания, то об этом я уже не раз слыхал от многих лиц.

Неожиданно затрещал телефонный звонок.

– Кого это вдруг к нам несет? – удивилась Рая, правда, весьма гостеприимным тоном.

Оказывается, то была телеграмма из Москвы, в которой моя мамаша и Буба поздравляли меня с днем рождения… Ах, ты, черт!!! Я-то ведь и забыл, что я сегодня появился на свет!

Рая и Моня тоже упустили это из виду, и теперь мне пришлось испытать на себе их дружественные пожелания, весьма тронувшие меня. Разумеется, что я телеграмму решил сохранить как одну из вещественных памяток о моем пребывании в Ленинграде.

Среди снимков я встретил и мой рисунок Кремля, который я послал сюда из Москвы летом и который покрыл в последующих письмах Рае и Моне строжайшей критикой.

– Неважно он получился у меня, – сказал я Моне. – Я им совсем не доволен.

– Он размалеванный уже чересчур, – проговорил Моня. – Яркий очень, как декорация!

– Ты прав, – согласился я. – В следующий раз нужно будет учесть все недостатки, иначе мне придется доставать для себя веревку.

До обеда я решил сходить в город, чтобы, наконец, привести в действительность задуманную мною ленинградскую серию.

Я оделся, утрамбовал в боковом кармане пальто несколько чистых карточек и карандаш.

– Ты бы нам что-нибудь нарисовал бы красками, – сказала Рая, – чтобы можно было повесить на стену.

– Это уж я дома сделаю, когда приеду, – ответил я, – а когда встретимся, тогда ты это возьмешь. Ладно?

– Ладно, – согласилась она, закрепляя сделку.

Прежде всего, я вышел на площадь и, зайдя за мост через Мойку, остановился на противоположной Исаакию стороне площади. Здесь мы и беседовали с Норой о панораме на всю площадь вместе с собором.

Я вытащил карточку и, быстро заприметив все особенности вида, незаметно набросал их на листке. Никто не обращал на меня внимания, и я был рад скромности ленинградцев.

Проходя мимо гостиницы «Астория», я погрузил в почтовый ящик, висевший на ее стене, свое послание моему учителю по музыке и его половине и двинулся дальше.

Я спешил, так как сегодняшний день – последний день моего пребывания в стенах Ленинграда, и мне хотелось еще раз увидеть все его сокровища.

Выйдя к памятнику Петра, я встал в том месте, откуда были видны особенно интересно и памятник, и собор, и тот самый фонарь, на который мы с Евгением еще раньше обратили внимание. Эта панорама была сложнее, и мне пришлось повозиться с зарисовкой дольше, так что в конце миссии мороз мне стал довольно сильно мешать, а в варежках я трудиться не мог. Мимо проходили какие-то дядьки, но никто из них мне не помешал. Что значит мирное время! Будь теперь война, так меня давным-давно б поволокли к Неве и утопили как предателя отчизны, хотя я и делаю зарисовки просто как любитель искусства. Но тогда бы меня расспрашивать не стали бы, не то что верить!