Чтение онлайн

В одной из последних телеграмм граф Шувалов писал, что Солсбери не находит препятствий к исполнению турками нашего требования; но между тем, по сведениям, Лейярд всеми силами противится этому. Графу Шувалову приказано предложить маркизу Солсбери со своей стороны оказать содействие скорейшему исполнению желанного обеими сторонами отвода войск от Константинополя.

В пятницу я оставался в Царском до трех часов, и мы успели с Гирсом отредактировать все телеграммы, назначенные к отправлению нашим послам в Лондоне, Берлине, Вене и Константинополе.

Сегодня я опять ездил в Царское с докладом. Никаких еще положительных ответов нет. Турецкие министры обещали князю Лобанову сегодня же решить вопрос об оставлении крепостей. За неимением новостей прочитаны отправленные вчера телеграммы, а также извещения графу Шувалову и Убри о назначении их представителями России на конгрессе. Оба они просят разрешения перед открытием конгресса приехать хоть на два дня в Петербург.

По случаю именин великого князя Алексея Александровича я должен был явиться на прием по окончании обедни и к завтраку; но к трем часам опять был уже в Петербурге и, чтобы несколько рассеяться и отдохнуть нравственно, поехал прокатиться по островам с дочерью Ольгой. Погода была прекрасная, и мы вполне насладились яркой свежей зеленью островов.

21 мая. Воскресенье. По случаю именин великого князя Константина Николаевича ездил утром из Царского Села в Павловск, а потом вместе с Гирсом [и Капнистом] сочиняли проекты ответных телеграмм к нашим послам, с уведомлением их о положении дел как в Лондоне, так и в Константинополе. Всё утро прошло в ожидании назначения государем общего нам обоим доклада. Государь принял нас только в четвертом часу, и притом мы были приглашены к обеду, так что должны были оставаться в Царском до девяти вечера.

Перед обедом получено из Берлина известие о новом покушении на жизнь императора Вильгельма. На этот раз обошлось не так благополучно, как прежде [24] .

22 мая. Понедельник. Приехав в Царское Село, я узнал от Гирса о важной новости: граф Шувалов извещает, что Англия согласилась на конгресс, не связывая открытие его с вопросом об удалении нашей армии от Константинополя. Такой оборот дела в Лондоне может облегчить и решение вопроса об оставлении турками крепостей. По этому предмету от генерала Тотлебена и князя Лобанова получены известия о продолжении переговоров с турками. Граф Шувалов сегодня же вечером выезжает из Лондона. На беду, князь Горчаков, примирившийся уже с мыслью о том, что не будет участвовать в конгрессе, снова поднял вопрос о своей поездке в Берлин. Несмотря на болезненное состояние, старик всё еще не теряет надежды порисоваться; со вчерашнего дня горизонт как будто начал проясняться и наш престарелый канцлер снова увидел для себя луч надежды: хорошо пойдет дело на конгрессе – его имя украсит еще один из важных исторических актов нашего века; пойдет худо – ничто не помешает ему, из-за болезни, уехать куда-нибудь на воды и отказаться от подписания позорного для России приговора.

Государь потребовал меня вместе с Гирсом в 11 1/2 часов утра. Как всегда прочитаны были все полученные телеграммы и проектированные ответы. Между прочим было несколько телеграмм о вчерашнем прискорбном происшествии в Берлине. Оказывается, раны императора Вильгельма серьезнее, чем полагали. В его лета можно опасаться неблагоприятного исхода, а кончина его может иметь чрезвычайно важное влияние на ход всей европейской политики. Трудно предвидеть, какие могут быть последствия, особенно для России.

К трем часам я возвратился из Царского в Петербург.

24 мая. Среда. Вчера после моего доклада государь поехал из Царского Села в Петербург и потому доклад по дипломатической части принял уже в вагоне, во время пути. Подъезжая к городу, он сказал нам (Гирсу и мне), что ему предстоят две неприятные задачи: навестить двух больных подагриков – князя Горчакова и князя Барятинского – и отклонить одного от намерения ехать на конгресс, а другого – от желания командовать армиями. Государь, как я потом узнал, исполнил эту тяжелую двоякую обязанность. Однако же князя Горчакова он нашел в лучшем положении, чем ожидал, хотя всё еще в постели. Старик так настойчиво доказывал необходимость личного участия его в предстоящем решении восточного вопроса, что государь должен был уступить и согласиться на назначение от России трех представителей: князя Горчакова, графа Шувалова и Убри. Этот триумвират оправдывается назначением также и от Англии трех уполномоченных: Биконсфильда, Солсбери и Одо Росселя. Наш канцлер опять встрепенулся и увлекся радужными мечтами о роли, которую он разыграет на конгрессе.

Иначе кончилось дело с князем Барятинским. Он всё утро ожидал к себе императора в полном разгаре самообольщения: готовился к приему государя, составлял в соображении своем целый план беседы о стратегии и политике. Генерал Обручев, от которого я потом и узнал эти подробности, должен был на этот раз выслушивать еще более, чем в другие дни, фантастические бредни фельдмаршала: что он скажет государю, какие даст ему советы и т. д. По словам Обручева, князь Барятинский высказывал такие странные, ультра-либеральные теории, что ему, Обручеву, даже было как то неловко слушать.

Фельдмаршал всё ждал, что по приезде в Петербург государь прикажет подать завтрак в помещение, занятое во дворце князем Барятинским, и представится удобный случай к продолжительной беседе с глазу на глаз. Но каково было разочарование: государь, позавтракав у себя в комнатах, ездил потом в разные места по городу и только около трех часов зашел к князю Барятинскому, вместо длинных политических разговоров прямо объявил фельдмаршалу, что при болезненном его положении невозможно и думать о командовании армиями, пробыл у него всего с четверть часа и уехал обратно в Царское Село.

В продолжение этого короткого посещения его величества Обручев ожидал в приемной комнате; прошло еще некоторое время; наконец он был снова приглашен фельдмаршалом, который с видом покорности судьбе объявил о результате свидания с императором. Таким образом, все продолжавшиеся так долго ежедневные совещания князя Барятинского с Обручевым и другими лицами о военных приготовлениях, о планах кампании и прочем остались без последствий; фельдмаршал намерен через несколько дней уехать обратно в свой скит, в Скерневицы, и снова погрузиться в свое безотрадное бездействие.

Князь Барятинский, имея ежедневные и продолжительные свидания с Обручевым, говорил ему, разумеется, о многом, вовсе и не касающемся военных дел. Между прочим несколько раз он заводил речь обо мне; очевидно, для того, чтобы слова его были мне переданы. Он уверял, что ссора между нами произошла просто от недоразумений, что он никогда не переменялся в отношении ко мне и крайне сожалеет о том, что с моей стороны осталось такое злопамятство. Впрочем, он говорил отчасти в таком же смысле и мне самому, когда мы случайно сошлись с ним на станции железной дороги. Князю, конечно, должно быть неприятно, что я не был ни разу у него, кроме официального визита в первый день его приезда. В виду скорого его отъезда постараюсь заехать к нему на прощание.

Сегодня, приехав в Царское Село, я был приглашен к государю вместе с Гирсом. Тут услышал я от самого государя о результате обоих его вчерашних визитов. Он объявил, что возвращается к прежнему предположению относительно распределения командования армиями в случае войны, то есть командование Юго-Западной или Средней армией будет поручено наследнику цесаревичу, а начальником его штаба будет Обручев. Затем государь прибавил: «А я предоставляю себе самому руководствовать действиями всех трех армий для связи между ними, и ты будешь у меня как начальник штаба, по званию военного министра».