Чтение онлайн

лицом, словно лягушачьей мордой: глаза в красных прожилках,

веки, похожие на раковины, рот, напоминающий прорезь в ко

пилке, притом же слюнявый, — настоящий сатир царства золота:

это Ротшильд.

Слева, у камина, — тут же, без подмостков, — Брессан и Мад-

лена Броан разыгрывают комедию-пословицу Мюссе. А справа

от нас, на красной шелковой банкетке с красной бархатной

спинкой, расшитой золотом, сидят принцесса Клотильда, похо-

26

Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

401

жая на некрасивую горняшку, Императрица и Император, ipse 1

Наполеон III... император, весь на виду, как великолепная

мишень. Всегда в таких случаях мне приходит на память «Бал

Густава III» *, и моя мысль не без удовольствия останавли

вается на этом воспоминании. Я так и слышу выстрел, гул голо

сов, ахи женщин, вижу суматоху, вижу ярость полиции, по

спешное бегство сенаторов, вижу, как у многих дрожат на груди

орденские ленты, вижу лукаво помалкивающих лакеев, вижу,

как мысль об измене мгновенно возникает в мозгу у всех, слышу

первую волну гула, выкрики, шум голосов и, наконец, вопль:

«Vixit Imperator...» 2

Тут же, рядом с нами, Флобер. Наша троица представляет

собой группу оригиналов. Мы почти единственные без орденов.

И вот, глядя на нас троих, я думаю о том, что правительство

этого вот человека, юстиция этого самого императора, сидящего

здесь, которого мы почти касаемся локтем, привлекли нас к

судебной ответственности за оскорбление нравственности! Ка

кая ирония! < . . . >

25 января.

< . . . > Прочесть несколько сот древних авторов, занести на

карточки выдержки из них, написать книгу о том, какую обувь

носили римляне, или снабдить примечаниями какую-нибудь

надпись — это называется эрудицией. Это делает вас ученым,

вы пользуетесь всеми преимуществами. Вы — член Института,

вы человек серьезный, профессор Французского коллежа, вас

почитают, как ученого бенедиктинского монаха.

Но займитесь веком близким к нам, великим веком; пере

смотрите ворох документов, десяток тысяч брошюр, пятьсот

журналов и создайте на основании всего этого не монографию,

а реконструкцию всего духовного облика общества, раскройте

сущность XVIII века и Революции в их самых интимных чер

тах, — и вы будете всего лишь книжный червь, милый любитель

редкостей, приятный нескромный болтун.

Французская публика не может еще примириться с тем, что

бы история вызывала в ней интерес.

28 января.

< . . . > Нет, не потому, что мы теперь обедаем у принцессы

Матильды, не потому, что этой женщине, остроумной, но, в

сущности, глупой и неинтеллигентной, как все женщины, чер-

1 Сам ( лат. ) .

2 Император скончался... ( лат. )

402

ствой, как Наполеон в юбке, вздумалось почему-то познако

миться с нами и показалось занятным видеть нас у себя; нет,

не потому у нас с некоторых пор где-то в глубине души воз

никли следующие мысли: что все правительства имеют основа

ния для скептицизма; что оппозиция в конце концов столь же

мало почтенна, как и угодничество перед властями; что чело

вечество продажно и политическая честность сохраняется лишь

тогда, когда не было еще случая пасть или проституироваться.

Умный человек должен считать, что народ, в громадном

большинстве, состоит из дураков. Весь талант умного человека

должен быть направлен на то, чтобы их надуть. Нет больше

ничего, ни прогресса, ни принципов, только фразы, слова, пу

стая болтовня — вот что мало-помалу начинаем мы видеть в

нашем времени, которое тоже станет когда-нибудь историей,

как и все прошедшие времена.

Революция — просто переезд на новую квартиру. Корруп

ция, страсти, честолюбие, низость той или иной нации, того

или иного века попросту меняют апартаменты, что сопряжено

с поломками и расходами. Никакой политической морали: ус

пех — вот и вся мораль. Таковы факты, явления, люди, жизнь,

общество.

Я ищу кого-нибудь, чье мнение было бы бескорыстно, — и не

нахожу. Люди идут на риск, на жертвы ради получения места,

компрометируют себя из расчета. Мой друг Луи Пасси предан

дому Орлеанов, потому что связал с ними свое будущее. И та

ковы все вокруг меня. Взгляды сенатора определяются его

окладом; убеждения орлеаниста — его честолюбием. В каж

дой партии не наберется и трех искренне убежденных

безумцев.

В конце концов это приводит к величайшему разочарованию:

устают верить, терпят всякую власть и снисходительно отно

сятся к любезным негодяям — вот что я наблюдаю у всего моего

поколения, у всех моих собратьев по перу, у Флобера, так же

как и у самого себя. Видишь, что не стоит умирать ни за какое

дело, а жить надо, несмотря ни на что, и надо оставаться чест

ным человеком, ибо это у тебя в крови, но ни во что не верить,

кроме искусства, чтить только его, исповедовать только лите

ратуру. Все остальное — ложь и ловушка для дураков.

Сегодня утром получил письмо от одного аптекаря, помощ

ника мэра какого-то там городка на Юге, он просит у меня мои

книги для коммунальной библиотеки. Клянчит Христа ради на

просвещение для своих сограждан.

26*

403

Я нахожу этого человека и его поступок нахальным. Что

дает ему право духовно благодетельствовать своим согражда

нам? Все это — из желания показать себя человеком, предан