Чтение онлайн

округа столь же предупредительно, как если бы на званом ве

чере вел их к столу. Он так гостеприимен, он так охотно, так

радушно показывает нам все подведомственные ему ужасы. Он

весел, деловит. Тут же, на ходу, напевая куплеты из «Пан

дора» *, подписывает распоряжение о переводе арестантки в дом

умалишенных. Он превеселый — точь-в-точь как его кладбище.

Зеленая травка прикрывает могилы, — он готов придать харак

тер веселой загородной прогулки нашему посещению тех мест,

которые я сейчас попытаюсь описать.

Я все еще содрогаюсь, вспоминая о том, что видел.

Когда всматриваешься порой в самые глубины общества,

заглядываешь под его, если можно так сказать, сцену, обнару

живаешь там подвалы жизни, созданные правосудием этого

общества и более страшные, чем бездна; никому не ведомые,

заброшенные, безмолвные вместилища безгласных существ и

безгласных страданий — могилы заживо погребенных, могилы

так хорошо утрамбованные, что там, наверху, на гладком ковре,

по которому ходят и танцуют счастливцы, незаметно ни единой

морщинки.

У входа в тюрьму нас встречает инспектор — толстяк в крах

мальном воротничке, над которым, словно дароносица, возвы

шается круглая голова, один из тех южных типов, что не отне

сешь ни к какому определенному кругу, нечто вроде тюремного

импресарио; с виду добродушный, мягкий в обращении,

усердно превозносящий перед посетителями отеческую забот

ливость тюремной администрации; чистоту помещений, блеск

кастрюль, превосходное качество картофеля.

384

Вместе с ним мы проходим через небольшую комнату —

одновременно швейцарскую и караульную, где па стенах кра

суются засаленные листки бумаги: писанные от руки тюремные

правила; несколько дряхлых, таких же засаленных солдат —

что-то среднее между инвалидом, больничным смотрителем и

тюремным надзирателем — при виде нас поспешно вскакивают;

у них такой допотопный, заплесневелый вид, словно это кара

ульные испанской короны, позабытые на каком-нибудь острове

Баратария *.

И вот мы в помещении, где происходят свидания с арестант

ками. Представьте себе большую комнату, разделенную на три

части. У стены — отделение для арестантки; рядом, за стеклян

ной перегородкой, — стул для дежурной монахини и мотовило

с пряжей; за другой перегородкой — место для посетителей;

таким образом, между арестанткой и посетителем — постоянно

настороженные глаза и уши монахини, нечто вроде живой

решетки.

Затем переходим в столовую; на стене листок бумаги —

рацион, скамьи с ящиками, куда арестантки прячут свою жал

кую посуду, оловянные ложки и остатки еды. Пока мы видели

только нескольких женщин — одни подметали пол, другие что-то

стряпали.

Но вот открылась дверь, обитая широкими блестящими поло

сами железа, — нам показали в ней маленькое, совсем крошеч

ное отверстие — тюремный глазок; открылась дверь, и нашему

взору представилось нечто смутное, однообразное и залитое

неярким светом: ясность, прозрачность, холодная белесая си

нева, свет, падавший из окон, голубизна неба, белизна занаве

сей, желтизна стен отражались на синих, белых, серых платьях

сидевших ровными рядами совершенно одинаковых существ, и

от этого рождалась некая гармония смягченных тонов, которая

в сочетании с равномерным, рассеянным, словно матовым све

том напоминала колорит картин Шардена, холодное, спокойное

освещение его интерьеров.

На стене, прямо против сидящих женщин, над распятием —

белая надпись на синем фоне: «Бог видит меня» — словно боль

шой глаз, бдящий над ними. Налево, на чем-то вроде кафедры,

куда ведет несколько ступенек, покрытых серой дорожкой,

стоит монахиня, главная надзирательница работ, — своей позой,

неподвижными складками одежды, опущенными вдоль туло

вища руками она напоминает средневековые надгробные извая

ния святых жен. Входящие кланяются только ей одной, а затем

надевают шляпы. Странное это производит впечатление — среди

25

Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

385

множества женских существ, находящихся в этой комнате,

женщиной признают только ее одну, почтение оказывают только

той, что носит монашеское платье, как будто тюремная одежда,

в которую облекло остальных преступление, случайный просту

пок или страсть, лишила этих женщин их пола.

Мы идем по узкому проходу между скамьями, ступая по по-

лотняной дорожке, расстеленной на чисто вымытом сосновом

полу. В одном углу работают вышивальщицы, в другом шьют

дамские сорочки, в третьем — всякое белье. На самых дальних

скамьях, откуда раздается оглушительный шум, работают на

швейных машинках.

Все арестантки одеты одинаково: на голове мадрасовый пла

ток в белую и синюю полоску, на плечах такая же косынка,

халаты грубого серого полотна, белый передник. Из-под рукавов

выглядывают черные шерстяные нарукавники, на плече у каж

дой ее номер, вышитый красными нитками; на ногах большие

деревянные башмаки. У мастериц, которые раздают работу,

платки и косынки лиловые, у служительниц — красные. На

стене за спиной у монахини — большая таблица: три колонки

с именами арестанток, над каждой из колонок обозначен вид

работы: «Вышивка по канве», «Домашнее шитье», «Вышивка

гладью».

А там, за окнами, плывет воздух, смеется небо. Там деревья,

там воля, там простор.

Мы проходим мимо арестанток; каждая кажется погружен

ной в свою работу, некоторые низко склонились над нею. Лица

непроницаемы. Эти женщины словно отгорожены от нас стеной.