Чтение онлайн

и после этой школы великого и истинного мастерства — еще ми

лые, лукавые картинки французских и, в особенности, венеци

анских художников. А потом ничего более, кроме жалких возоб-

новителей — за исключением пейзажистов начала и середины

этого столетня.

Воскресенье, 14 июля.

Сегодня — грохочущая всеми пушками славного города Па

рижа годовщина Революции 89 года, этой революции, сделавшей

из великой некогда Франции маленькую и нелепую нынешнюю

Францию с ее теперешним правительством, где на семь мини

стров приходится не менее трех, заслуживающих места на

скамье суда исправительной полиции.

Пятница, 19 июля.

Во время нашей утренней прогулки Доде говорит мне, что

я пропустил вчера очень интересный разговор с Мистралем,

рассказавшим по ходу беседы почти полную свою биографию.

И Доде пускается в пространные рассуждения об этом поэте-

крестьянине, привязанном душой и телом к своему полю, своему

именьицу, своему дому, своим родичам, своей провинции, — сло

вом, ко всей той старой деревенской Франции, из которой он

извлек свою поэзию.

Доде рассказывает, как Мистраль ребенком четыре раза убе

гал из коллежа и возвращался домой, в деревню, а в двенадцать

лет изготовил два крошечных плуга — ныне лишь эти две без

делушки украшают жилище поэта. Затем я узнаю, что он при

страстился к занятиям и решил остаться в коллеже, только

когда познакомился с «Георгиками» Вергилия и «Идиллиями»

Феокрита. Своеобразный человеческий тип — этот крестьянин

из высшего аристократического слоя, у которого сельский труд

под прекрасным небом Юга приобрел идеальные черты, не при

сущие ему на Севере.

В этой биографии, расцвеченной провансальскими выраже

ниями, которые Доде тут же воспроизводит для своих слушате

лей, прогуливаясь с ними по аллеям парка в Шанрозе, фигури

ровала история о двух браках.

В первый раз Мистраль должен был жениться на одной севе

рянке, северянке, приносившей в приданое миллионы; он порвал

с нею, испытывая великую печаль в душе, и вернулся в свое ма

ленькое имение, ибо ощутил всю несоразмерность своего состоя-

478

ния с владениями своей будущей жены и побоялся, что это

огромное богатство лишит его поэзию вдохновения.

И в присутствии своей жены, красивой женщины, у которой

катились слезы по щекам, когда она слушала его, Мистраль рас

сказал — в лицах, как истый южанин, — о другом браке, то есть

о своей женитьбе на этой самой женщине. Статья Ламартина

«Мирейль» * натолкнула его на переписку с молодой девушкой

из Дижона и ее матерью; как-то, будучи проездом в Бургундии,

он сделал визит своей корреспондентке. Прошли годы, многие

годы, и каждый вечер, когда он ужинал со своей матерью, он

слышал от нее одно и то же: «Мужчины рождаются, чтобы всту

пать в брак... чтобы производить на свет детей... Как ты будешь

жить, когда меня не станет? Заведешь себе горничную и будешь

с ней спать?» Однажды ночью, после очередного выговора, Ми

страль вспомнил о совсем маленькой девочке с огромными пре

красными глазами, которую он видел у юной дамы из Дижона,

приходившейся ей теткой. Он поразмыслил, сколько лет могло

бы ей сейчас быть, подсчитал, что девятнадцать, поехал в Ди

жон, отправился в дом, где был с визитом двенадцать лет назад,

просил руки девушки и получил ее по прошествии трех часов.

И Доде, находя у себя с Мистралем некоторые родственные

черты, заявляет, что у него тоже врожденная любовь к полям,

что его никогда не тянуло в Париж, как его брата, который

стремился туда уже в ранней юности... что он не ведал често

любивого желания стать знаменитым, что его занесло в Пария;

как пушинку и что стремлением к славе он обязан той среде,

куда он попал. <...>

Среда, 24 июля.

По поводу статьи Леметра об Анатоле Франсе в «Фигаро»

Доде сказал мне: «Все это — шайка Ренана, шайка эрудитов

с чуть-чуть заплесневелой ученостью, но и с крупицей поэ

зии». — Да, это — эрудиция для женщин, приспособленная для

них кокетливыми профессоришками, чей великий наставник —

Ренан.

Вторник, 6 августа.

Завтрак у Дрюмона. < . . . >

Доде вернулся; сидя в углу, навалившись на маленький сто

лик, он ленивыми глотками потягивает из чашки кофе и, вне

запно перебив наши сетования на современное общество и его

вялость, принимается красноречиво говорить о том, что нынеш

нее поколение подобно Гамлету, что у него, по выражению Бод-

479

лера, действие противоречит мысли, что сама эпоха не допускает

действия; Доде говорит, что он предложил Жоффруа взять

фразу Бодлера в качестве эпиграфа к его книге о Бланки *.

Вторник, 13 августа.

В нынешнем сенате, с его требованием изъять мою пьесу

«Жермини Ласерте» и его решением о генерале Буланже, —

разве не следовало бы, при режиме подлинной свободы, казнить

каждого десятого?

И в этом сенате — пройдоха Эбрар, требующий, чтобы Рош

фор не подвергался преследованию, — из страха, что он предаст

огласке в «Энтрансижан» его финансовые махинации. < . . . >

Вторник, 20 августа.

Поистине в эти дни Констанов, Тевене, Рувье, Бореперов

я ощущаю поползновение заняться политической литературой...