Чтение онлайн

— А Золя?

— За него будет один голос.

— О, конечно, на этот раз он не попадет, но когда выставит

свою кандидатуру в третий или четвертый раз, то наконец по

падет... академические сборища проявляют такую слабохарак

терность!

— О, с этим я не стану спорить, — отвечает Ренан. — И все

же, Золя в Академии?

Взгляд его красноречиво говорит: Вот уж нет, и он заяв

ляет:

— Кстати сказать, мы все там убеждены, что он не доби

вается ничего другого, кроме шумихи вокруг своего имени.

Четверг, 16 января.

Пийо — в музыке дилетант, как и всякий ученый и мысли

тель, — пускается в рассуждения о Вагнере и говорит, что его

музыкальная форма заставляет думать о будущих временах, а

его созвучия кажутся созданными для ушей того человечества,

что будет жить после нас. < . . . >

488

Суббота, 18 января.

Послеполуденные часы, проведенные перед английскими по

лотнами из коллекции Грульта, перед картинами, породившими

всю французскую живопись 1830 года, этими холстами, тая

щими молочно-хрустальный свет, холстами с янтарной прозрач

ностью, подобной прозрачным напластованиям талька. О! Кон-

стэбль, великий, несравненный мастер!.. Среди этих полотен

есть один Тернер: далекое голубоватое озеро, с неясными очер

таниями, под ярким дневным светом, на краю дикого поля. Черт

возьми! Эти картины вызывают презрение к оригинальности

Моне и других, ему подобных оригиналов! < . . . >

Воскресенье, 19 января.

Сегодня Вильдей, не появлявшийся у меня многие месяцы,

заходит вместе с дочкой, которую он нежно ведет за руку, —

Вильдей, чья седая борода делает его похожим на патриарха...

И в памяти моей, при виде этого постаревшего человека, всплы

вает тот чернобородый Вильдей, каким я знал его на ужинах

в «Золотом доме».

Едва войдя в комнату, он начинает расхаживать по Чер

даку из конца в конец, посмеиваясь, как обычно, своим корот

ким взрывчатым смешком, и при этом принимается вышучивать

тех заблуждающихся лиц, которые упорно считают Ротшиль

дов и вообще современных банкиров какими-то реакционерами,

заядлыми консерваторами; он доказывает, очень убедительно,

что все они, в том числе и Ротшильды, вовсе не питают ненави

сти к Республике, ибо в стране, где нет королей и императоров,

сами они становятся подлинными властителями и легко доби

ваются от современных министров всяких милостей, — как их,

например, добились Ротшильды от Ива Гюйо, по той причине,

что капитал в глазах человека, выбившегося из нужды, окружен

ореолом, — милостей, каких они никогда не видели от людей,

выросших под сенью золотой монеты.

Среда, 29 Января.

Сегодня утром Пуатвен, зайдя ко мне, бросает чуть ли но

с порога: «Вчера за обедом Гюисманс сказал мне: «Золя видит

действительность в телескоп, Доде — в микроскоп, один воспри

нимает ее в увеличенном, другой в уменьшенном виде; и только

Гонкур умеет передавать правильные размеры...»

И вдруг, ни с того ни с сего разгорячившись, мой бедный

безумец принимается ругать юг, Медон, солнце, этот дурацкий

489

пылающий шар, и заявляет, что его самого трогают только

сумерки, звезды, сияющие в ночи, бледно-серебристые тона

утра, призрачный мир полутени — все, что не было воспето

Флобером, сангвиником и молохистом *, книга которого «Иску

шение святого Антония» перестала уже восхищать его... Нако

нец он снова заговаривает о всегдашней цели своих визитов ко

мне, о своем честолюбивом желании быть изображенным в

моем «Дневнике», умоляя трогательно и робко, чтобы я не вы

ставлял его в комическом свете. Да разве мог бы я поступить

так жестоко с этим несчастным влюбленным в литературу, — я,

которого он, будучи в Ментоне или Париже, засыпает цветами,

словно хорошенькую женщину.

Воскресенье, 9 февраля.

<...> Только что внимательно прочитал книгу Рони «Тер

мит». Черт побери! Он, обладая метафизическим, смутным

мышлением, еще окутывает его декадентским стилем, таким же

непостижимым, как у Франсиса Пуатвена. Черт побери! А ведь

я возлагал надежды, большие надежды на этот талант...

Сегодня я внушил Ажальберу мысль написать по роману

«Девка Элиза» пьесу, придерживаясь такой схемы.

Ни одной сцены в доме терпимости. Первое действие начи

нать прямо со сцены убийства пехотинца Элизой на заброшен

ном кладбище в Булонском лесу. Пехотинец должен быть эта

ким Дюмане, простодушным и набожным, и для создания этого

образа я советую Ажальберу изучить манеру игры и мимику

молодого актера Бюрге в «Борьбе за жизнь».

Второе действие, гвоздь всей пьесы, заставившее меня обра

титься именно к Ажальберу, к этому адвокату-литератору, хо

рошо осведомленному в судебных делах, — должно начаться с

того момента, когда председатель объявляет: «Адвокат такой-то,

слово за вами». Таким образом, через речь защитника и ответы

обвиняемой будет показана целая жизнь женщины — я считаю

это очень своеобразной находкой. Затем последует вынесение

смертного приговора, — это оставить приблизительно так, как

дано в книге.

Третье действие следует развернуть в стенах исправитель

ной тюрьмы, не показывая, однако, смерти Элизы. Меня удов

летворил бы такой конец: женщина стоит на табурете, взяв в