Чтение онлайн

Познакомилась я с ней перед моим отъездом за границу осенью 24-гогода. Она ко мне пришла, узнав от Михалины о моих планах. Это было, кажется, после ее первой зимовки на Новой Земле, а может быть, и второй. У нее тоже была скрытая рана в душе, остался ли у кого-нибудь «ключ» – не знаю. Узнала я о ее смерти совсем недавно. Я увидала ее фотографию у знакомой Маргариты Константиновны. Умерла ее сестра, затем она, а племянница покончила самоубийством.

Во время Гражданской войны обе девочки с матерью были на юге, Ляля сделалась сестрой милосердия в Добровольческой армии. При отступлении белых она стала пробираться на север, добралась до Архангельска, и тут началась ее работа по изучению Арктики. Зимовки на Новой Земле. Самоедский поселок, и она одна на научной станции. Надо иметь большое внутреннее содержание для такого испытания. Плавание на «Сибирякове» [382] . По ее возвращении мы довольно часто виделись; вероятно, я где-нибудь записала ее рассказы. Я была уверена, что она эвакуировалась с Арктическим институтом в начале блокады.

Как больно, что такой незаурядный, крупный человек погибает от голода.

Себе на горе она выписала сюда свою сестру с дочкой.

И вот нету у меня ключа к ее жизни, к характеру, к той внутренней травме, которая, мне кажется, ее подтачивала.

21 февраля. Вчера у меня была Наталья Васильевна и очень юмористически описывала предвыборное собрание в Союзе писателей. Перевыборы в Верховный Совет [383] . Она очень хорошо, всегда в лицах, рассказывает. Повторение такого же заседания, как по случаю 70-летия Сталина, на котором я присутствовала. Аплодисменты, вставания и еще аплодисменты. «Смотрела я на этих писателей и думала: где же люди с “взыскующей” совестью, как бывало? Нету их». – «Вероятно, они среди тех двадцати миллионов, которые населяют наши лагеря», – ответила я.

Она ушла, а часу в десятом зашла Анна Андреевна. Она пробыла три недели в Москве, возила передачу сыну. «Да, он у нас, – как, это услышав, она обе руки прижала к груди. – Так все не отдаешь себе отчета, не веришь, и только тогда все ясно становится, как услышишь эти слова: он у нас».

А.А. предполагает, что его взяли и вышлют без всякого дела и нового обвинения, а только потому, что он был уже однажды «репрессирован» (слово, которое официально употребляется).

Он был уже однажды выслан, из Сибири пошел добровольцем на фронт, брал Берлин, имеет медаль «За взятие Берлина», был реабилитирован, защитил диссертацию [384] , и когда погрузился в новую интересную работу, тут-то кошка и цапнула. Комнату его не запечатали, следовательно, дело несерьезное, казалось бы.

Какое у А.А. красивое благородное лицо.

А.А. виделась в Москве с Фединым. Заговорили о его последних вещах. Я заметила, что нахожу самым ярким в «Первых радостях» место, где Федин описывает впечатление от бегства из дому Льва Толстого и от его смерти. Прочтя это, я перечитала статью Ромен Роллана о Толстом и «Воскресении» [385] . «Все сейчас перечитывают “Воскресение”, – сказала А.А., – и плачут. У меня в Москве был Пастернак [386] и говорил, что читал “Воскресение” мальчиком, когда его отец делал к нему иллюстрации [387] . Тогда ему роман показался скучным. Он перечитал теперь и плакал».

А я не плакала и не поверила в полное и окончательное воскресение Нехлюдова. Катюша – да. Та ушла от зла. А Нехлюдов так неустойчив, так впечатлителен. Он только что был счастлив попасть в знакомую и близкую ему обстановку у губернатора, и вдруг случайно попавшееся ему в руки Евангелие, и случайно открытая страница произвела полный переворот! Не верится.

25 февраля. Унеси ты мое горе! Приехала Наташа с Петей. Петя сразу же примчался ко мне в комнату с радостным криком: «Нас выгнали, да, нас выгнали, потому что мы приехали к дедушке, не предупредив их». Затем пришла Наташа и Ляля Мелик, и тут пошел такой крик, что именно: уноси ты мое горе!

Истошным голосом она всячески поносила Юрия Александровича, и его жену, и Васю, попутно попадало и мне, воспитавшей такого бандита. Ляля пыталась ее укротить. «Нет, пусть дети знают, что их отец бандит». Я лежала «безглагольна и недвижима» [388] , а Наташа все кричала и кричала. «Мне ничего от них не нужно было, я на целые дни уходила».

Она уходила, а Петю оставляла на попечении Александры Федоровны. Мальчики в школе – Петя резвился с Грозным, огромной овчаркой Ю.А. Петя с ней играл в футбол на площадке у двери кабинета Ю.А.

В этом шуме трудно было что-либо понять, но одно я очень хорошо поняла. Накануне отъезда она пошла в МХАТ к секретарю партячейки, спросила, думают ли дать Васе заказ на декорации. Если закажут, она просит, чтобы деньги посылали ей, т. к. Вася детям не помогает!

Я так и ахнула. Сделать такую гнусность и так лгать.

7 марта. На днях, несмотря на болезнь, ездила в Госиздат, где мне причитаются какие-то деньги за письма Стендаля, которые печатать не будут. Я высказала Трескунову мое сожаление, находя, что письма очень интересные, можно бы выбрать хотя бы касающиеся литературы. «Таких писем очень мало, а зачем нам печатать какие-то письма из Вильны о снабжении армии, или письма к портному, или письмо к барону Маресту, в котором он предлагает ему свою бывшую любовницу. Мы этим только дискредитируем Стендаля в глазах советского читателя».

И вот Михаил Соломонович Трескунов причесывает бедного Стендаля по советской моде и в таком неузнаваемом виде пускает в обращение. «Poveretto!» [389] Как подписывается Стендаль под одним из своих писем.

12 марта. Сегодня хохотала до слез, одна в своей комнате.

Сегодня «выбора». Уже два месяца, а может быть, и больше, ведется агитация, организуются агитпункты, агитаторы ходят по квартирам.

У нас это все военные из школы, или, вернее, курсов МВД, молодые люди с голубыми выпушками. К ним обращаются со всякими нуждами, и, говорят, перед выборами эти просьбы выполняются.

Я вчера позвонила управдому, что больна и идти голосовать не могу. «Не беспокойтесь, Любовь Васильевна, к вам придут». И вот пришли двое военных (МВД), один, попроще, держал в руках ящик, обтянутый красной материей, другой – офицер с смазливым полным лицом. Они меня как-то очень торжественно приветствовали, назвав по имени и отчеству, и один из них подал мне два листика: на белом стояло имя Н.С. Тихонова, на другом, голубом, Материковой, ткачихи, депутата в Совет Национальностей. Оба они стояли у моей кровати и смотрели, приятно улыбаясь, на то, что я буду делать. Я сложила бумажки и опустила в щелочку красного ящика. Молодые люди пожелали мне скорейшего выздоровления и удалились. Тайное голосование!! Я хохотала до слез.

Вечером у меня была Александра Васильевна Щекатихина. Я ее очень люблю. Наивность ее безгранична.

Она пошла сегодня голосовать. Ей тоже дали два листка, и когда она вошла в зал с урнами, дежурная девица указала ей на кабинки, занавешенные красными тряпками. Она вошла в кабинку, думая, что там будет список других намеченных депутатов. Ничего там не найдя, А.В. подошла к барышне с вопросом: а где же остальные? Барышня обиженно ответила, что имена депутатов напечатаны на листах. Сконфуженная А.В. сказала: «Ну хорошо, чтобы никому не было обидно, я опущу их в разные урны!» (Там стояло 2 ящика.) Я страшно смеялась над ее наивностью. Она рассказала об этом сыну. Славик спросил: «Ты, может быть, еще что-нибудь сказала?» – «Нет, больше ничего». К счастью. Умора. Все улицы в флагах, иллюминованы!

А позже заехала М.В. Юдина. Душечка. Я страшно была тронута. Я пропустила три ее концерта. А ее концерты – мое единственное счастье. Конечно, я ничего так не люблю, как хорошую музыку и в очень хорошем исполнении.

Я ее спросила, как ей нравится последнее произведение Шостаковича. «Ну что же тут может нравиться, его заставили так писать, он не мог бороться». Софья Васильевна очень довольна, счастлива; она не понимает, чего это ему стоило («Леса») [390] .