Чтение онлайн

Я позвала доктора из поликлиники, затем съездила к Сорокиной: оказалось, у меня спазмы сосудов сердца. Нужен покой, как можно меньше двигаться.

23-го заболела Сонечка, сразу же высокая температура, разболелось ухо. Но на Наташу это не произвело ни малейшего впечатления, она торопилась уехать, как будто за ней была погоня. Мы Наташу не видали целые дни, даже в последний день перед отъездом она не посидела с Сонечкой. Примчалась на минуту пообедать. В это время приехала Тамара Александровна Колпакова посмотреть, что со мной делается, ее об этом просила А.П. Выслушав меня, она сказала: «Лежать, я вас в клинику устрою». А у Сони 38,8. На Наташу это не произвело ни малейшего впечатления. Она умчалась вновь и вернулась только затем, чтобы взять чемодан и Петю.

У нее, как она говорила Ольге Андреевне, был в самом разгаре роман с каким-то отставным молодым генералом.

На другой день Анна Петровна прислала мне бидон с горячим куриным бульоном и курицу. Следовательно, я могла лежать еще два дня, не готовя обед.

Наташа уехала, не оставив нам ни одной копейки! А 16-го она получила расчет за месяц и выходные рублей около 900.

Дня через два зашла к нам Аннушка (Соня лежит в моей комнате). Аннушка даже заплакала, так была огорчена нашим горестным положением, и, вытащив из кошелька 100 рублей, сказала сквозь слезы: «Не могу же я знать, что вы тут голодаете».

Отъезд Наташи для меня большое облегчение, хоть бы она никогда не возвращалась. Это вампир, и я только ужасно за Васю беспокоюсь, сумеет ли он отстоять себя. Никита прямо мне сказал, что, если Вася соединится с Наташей, ему будет каюк.

Меня навещают друзья. Только и слышишь: тот умер скоропостижно, у того удар, там аресты, та выбросилась с пятого этажа…

Спрашиваю одну знакомую, почему восстановили смертную казнь [375] . «Как почему? В ознаменование семидесятилетия Иосифа Виссарионовича! Это ответ на “потоки” поздравлений и подарки».

А мы-то ждали амнистии. Дурачки.

6 февраля. Ю.А. приехал из Москвы на несколько дней и был у нас. По его словам, целью приезда были занятия с Рождественским, но из всех разговоров и жалоб на Наташу и ее ссоры с Александром Федоровичем я поняла, что он сбежал и выжидает здесь, пока Наташу не выселят. «Это кошмар! У меня уже сдано и напечатано, понимаешь, напечатано шесть картин оперы, уже разучивают. Мне осталось дописать небольшие куски к двум картинам. А тут Наташа нагрянула без предупреждения! И уже поссорилась с Александром Федоровичем. Крики, это невозможно!» Застал он нас с Сонечкой обеих в постели (у Сони опять болело ухо), нашел, что это тоже «кошмар», принес Соне конфет с полкило, а мне один лимон!

Рассказывал, что либретто совершенно переделано, от либретто Толстого и Щеголева ничего не осталось. Какой Толстой драматург – он ничего в этом не понимал.

«Полина просто модистка, об ее национальности ничего не говорится. И это правильно. Столько было русских женщин-героинь, поехавших за мужьями, нельзя делать француженку героиней оперы!» Спорить я не стала.

Я встала, мы перешли в соседнюю комнату, поговорили о Васиных делах, я просила его поддержать его кандидатуру в Большом театре; он опять обрушился на девочек; я объяснила ему, что, если бы девочки выехали, комнату у нас бы немедленно отобрали, так как мы не лауреаты и имеем право лишь на 9 метров каждый. «И вообще не надо было переезжать с Кировского проспекта». Если бы мы там остались, то все бы погибли в первую же зиму блокады: 5-йэтаж без лифта, без центрального отопления и дымоходов, без воды и фановых труб.

Он очень восхищался пейзажем А.П. Я показала ему ее трогательную записку, присланную мне с 300 рублями: «Посылаю вам немного денег, совсем немножко, и ради Бога не думайте о ваших долгах; это все такие пустяки, лучше об них забыть».

На другое утро я ему позвонила, чтобы сговориться, когда прислать Катю за Васиным письмом и передать ему для Васи образ. Ю.А. опять стал возмущаться: вот – это письмо Остроумовой! Чужие помогают, а свои ничего не делают. Ни Вася, ни Наташа не заботятся. Вася должен куда-нибудь поступить, чтобы иметь постоянный заработок, и т. п. Я не стала намекать ему, что он тоже не совсем чужой, а родной дед, но все-таки съязвила, не могла удержаться, может быть и напрасно. «Конечно, плохо, что Вася не зарабатывает, но вот маленькая историческая справка: в 1923 году тебе было тридцать пять лет и ты почти ничего не зарабатывал. Мы жили на мой заработок и на продажу моей мебели, которую я тогда чуть не всю распродала», – и тотчас же перевела разговор на другую тему, стала расспрашивать о здоровье его сыновей.

Получила за это время два письма от Сони, письмо и открытку от Васи. Большой театр отклонил его эскизы к «Декабристам». Он в полном отчаянии. Наташа ведет себя чудовищно. Какая злая баба.

8 февраля. Чтобы не думать о злополучной действительности, лежу и читаю без конца «Русскую старину», год за годом. А на днях перечитывала оставшиеся у меня рукописи Елены Яковлевны Данько: ее стихи 21, 22-го годов, воспоминания о Ф. Сологубе 27-го года и автобиографическую повесть, охватывающую годы от 1916 <до 19>19-го. Называет она ее «Юность, или Ключ к характеру одной немолодой особы. Эскиз романа, который никогда не будет написан» [376] .

И правда – это ключ.

Я познакомилась с Е.Я. в 1919 году. Она приехала к сестре из Москвы, и Наташа устроила ее ко мне в кукольный театр, она стала водить кукол. Высокая, худенькая, замкнутая и педантичная. Я сейчас не помню, в чем это выражалось, но хорошо помню мой с ней такой разговор: «Вам, Елена Яковлевна, девятнадцать лет, а мне тридцать восемь, но у меня ощущение, что я гораздо моложе вас».

У нее был очень тяжелый характер. Наташа очень от этого страдала, и они разъехались, Е.Я. поселилась где-то в городе. Маршак был ее крестным отцом в литературе, он заставил ее писать, вывел, так сказать, в люди, но затем они поссорились. «Уж очень у нее ведьмистый характер», – говорил мне Самуил Яковлевич.

Позже, думаю, эта колючесть у Е.Я. сгладилась. Зажила боль оскорбленной любви, затвердела кожа, сестры опять стали жить вместе, и я никогда, бывая у них, не чувствовала между ними разлада. У меня с ней всегда были хорошие отношения, я очень ценила в ней кристальную чистоту и интеллектуальность. Два качества, для женщины непригодные. Она увлекалась своей работой, своими героями, Вольтером, Ломоносовым до влюбленности, до самозабвения.

11 февраля. Вчера мне рассказали содержание второй серии картины «Падение Берлина» [377] . Я сразу же вспомнила фельетон, шедший в «Journal» в 27-м году или 28-м году, который я читала с упоением, восхищаясь разнузданной и наглой фантазией автора. Назывался роман «La fille du luthier» [378] . Героиня переживала какие-то трагические приключения, связанные с загадочной и драгоценной скрипкой, осыпанной брильянтами. Всего этого я не помню, но вот что неизгладимо запечатлелось в моей памяти: коварной злодейкой романа была русская баронесса, чекистка (дело происходило в Париже в наши дни), на самом же деле она была претенденткой на египетский трон. Как наследница фараонов и как это было принято в Древнем Египте, она жила со своим братом. Им удается захватить престол, и они приезжают в Ейск (на берегу Азовского моря), проезжают по всему городу на роскошно разукрашенных слонах и коронуются. Ейск, оказывается, столица Египетского царства. Но баронесса, как и следовало ожидать от баронессы, была лживой интриганкой и узурпаторшей. Настоящим наследником фараонов являлся некий американский миллиардер. В Париже, в зале, далеко оставляющей за собой всю роскошь Монте-Карло, происходит таинственное заседание подчиненных египетского фараона. После чего во главе большой эскадры он подплывает к Ейску, бомбардирует город, разбивает вдребезги дворец и уничтожает узурпаторов! В глубоком бомбоубежище Ева Браун в подвенечном платье идет под венец с Гитлером, желая умереть его женой, а не любовницей. Все они интеллигентно отравляются. Сталин прилетает на фронт и берет Берлин…

Quelle d'esinvolture. Посмотрела сейчас в словаре, как перевести это слово на русский язык: непринужденность. Это совсем не то [379] .

Говорят, что, когда эту картину показали в Кремле, Сталин заметил: «Но ведь я же не был в Берлине». Чиаурели ответил: «Да, но народ верит, что вы там были». – «Это смело!» – сказал Сталин.

[Чиаурели звали: служитель культа.]

13 февраля. 20 дней прошло с отъезда Наташи. Ни от Наташи, ни от Васи, ни от Юрия Александровича не пришло ни копейки. Что они думают, зная, что я лежу недвижима. Ну да Бог с ними.

Читала, читала «Русскую старину», прочла роман Федина «Первые радости» [380] , не поняла заглавия, стало скучно-скучно; что бы такое почитать, чтоб легко стало на душе? Вспомнила слова Пушкина: «Откупори шампанского бутылку иль перечти “Женитьбу Фигаро”!» [381] Послушалась его совета и взяла Beaumarchais. Весь вечер и все утро читала, и отлегло.

Говорят, С. Дрейден арестован.

17 февраля. Все думаю о записках Елены Яковлевны Данько. Из заглавия вытекает, что писала она их уже много лет спустя; уже молодость прошла, когда она вспоминала свою юность, а первая любовь не прошла. Она этого не говорит, но это ясно уж из того, как она его, своего «Сашу», вспоминает, как страдает и как помнит свою обиду, как, по-видимому, страдала всю жизнь. А герой вовсе этого не стоил. Да, обе сестры были однолюбы. И Наташину жизнь разбила измена Крамарева. Беда, что я не умею писать. Я умру, и шифр будет потерян. И еще одна незаурядная женщина погибла в блокаду – Ирина Леонидовна Русинова. О Ляле Русиновой мне часто рассказывала Ната Караваева, ее тетка, когда Ляля была еще маленькой девочкой. Об ее энергии, решительности. О том, что как-то, когда мать заболела в деревне, восьмилетняя Ляля поехала одна в город и привезла доктора.