Чтение онлайн

Негр Блейхман черный-пречерный; англичанин и его жена, венгерец с явно еврейским лицом, итальянец и еще многие, гвоздем же был выпущенный последним чилийский поэт и революционер Пабло Неруда. Плотный, хорошего роста испанец, с повышенной жестикуляцией, говорил долго и интересно, т. к. рассказывал о себе, о своей деятельности.

Я невольно вспомнила рассказ О. Генри «Короли и капуста» [348] .

Я безумно устала от шума аплодисментов. Все выходы и уходы, все льстивые словечки покрывались оглушительным хлопаньем в ладоши. Сзади меня сидели какие-то ярые энтузиасты, так что я совсем свяла и стала затыкать уши.

Дилакторская же успела побеседовать с негром, и он напел ей какие-то негритянские песенки. У нее их есть целый сборник.

1 июля. Ехала на днях в трамвае, вошел офицер милиции. Страшнее лица я не видала. Лицо палача. Высокого роста, худой. Лицо бледное, скуластое, лоб нависает над узкими, тусклыми, косо поставленными глазами. Тонкий прямой нос с приподнятыми крыльями ноздрей, тонкие в ниточку губы с опущенными углами. Словами не опишешь. Лицо жестокое, беспощадное.

30 июля. Как давно я не писала. Все шила, шила, обшивала детей, в особенности Петрушу, который должен был ехать с детским садом на дачу. Устала очень. За это время виделась несколько раз с Юдиной, которой делали операцию в больнице Эрисмана, где она пролежала три недели. Первые дней десять она была очень слаба, а потом пошло восстановление сил, и 21-го уже поехала в Москву. Она по-прежнему принимает очень близко к сердцу судьбу Шостаковича, считает, что все кругом ему вредят, в том числе и Шапорин, которому многое не нравится у Шостаковича. Я напомнила М.В., что Глазунов и Танеев не признавали так называемой левой музыки («какая-то Равель», – говорил Танеев). «Что можно было говорить прежде, теперь высказывать нельзя, теперь, когда левая, новаторская музыка является государственным преступлением».

Здесь сейчас Гаврик Попов. Он был у нас, мы беседовали допоздна, так что он остался у нас ночевать и затем просидел часов до трех и все рассказывал о тех терзаниях, которые ему приходится претерпевать. Это подлинный мартиролог. Как жить, как сочинять? «Если бы не Ирина, я бы застрелился», – говорит он. Он писал музыку к документальному фильму «Урал» [349] . Все были довольны: и режиссер, и зав. музыкальной частью, и артисты. Музыку записали. И тут кто-то заметил в каком-то номере, в вальсе – формализм! Этого было достаточно, чтобы все перепугались и стали заменять номер за номером музыкой Глазунова и других апробированных авторов. Надо сочинять в традициях русских классиков и народной песни. Г.Н. написал две песни по всем полагающимся правилам. «У вас чем-то старинным пахнет, – сказали ему. – Надо руководствоваться той песней, которую поет народ в наши дни». – «Но в наши дни народ поет Блантера, Покрасса и Дунаевского. Прикажете ими вдохновляться?» – «Может быть».

После поездки в Америку в «Новом мире» была помещена статья Шостаковича. Там он поливает помоями Стравинского, «который когда-то подавал надежды…», и пишет, что постановление правительства явилось для композиторов «живительным источником» [350] .

Когда я передала эту статью Юдиной, сказав, что возмущена ею, что у Шостаковича достаточно большое имя, чтобы не унижаться, М.В. ответила: «Ему велели. Он и так мученик, нельзя требовать, чтобы он шел на еще большие мучения».

Я на это смотрю иначе. Софья Васильевна давно еще мне говорила: «Митя трус».

31 июля. «…Дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас» (Деяния апостолов. Гл. 17, 27).

Как-то вечером заходила ко мне А.А. Ахматова. Ей очень трудно живется. Домработницы держать она не в состоянии, и А.А. превращена в домохозяйку. Я ей напомнила об ее обещании дать мне списать ее поэму о Ленинграде, вернее, о Петербурге. Она ответила, что помнит свое обещание, но принципиально его не выполняет. Ей бы очень хотелось дать мне поэму, т. к. я одна из немногих уцелевших современников, знавших среду и тех людей, о которых она пишет. Но сейчас очень крутые времена, распространять, читать сочинения авторов, находящихся под запретом, – Боже сохрани.

Кто-то в Москве в каком-то обществе прочел поэму Марины Цветаевой, написанную за границей. Этому человеку дали 5 лет [351] . Я проводила ее до дому.

14 августа. Первый Спас, кажется, медовый.

Мне надо прибегнуть вновь к «перемещению внимания», как в блокаду; сейчас делать это труднее, но совершенно необходимо. Жизнь с моим окружением в советских условиях невыносима. Под советскими условиями я подразумеваю жилищные.

Сегодня у Наташи гости оставались всю ночь, они предосудительного ничего не делали, громко говорили, выпив 2 бутылки шампанского и 1/2 литра водки, пели, ржали. Именно ржали, а не смеялись в ответ на хохмы Ольшвангера, и я не могла заснуть всю ночь до утра. В 8 я уже проснулась, я слишком чутко сплю. В результате сердечный припадок. Такая боль в области сердца, что не двинуться. Лежала весь день, но под вечер пришлось встать делать Соне обед, т. к. Наташа исчезла с утра. Вася не пишет. А тут скоро девочки вернутся. Необходимо переместить внимание. Решила заняться воспоминаниями, пока с первых дней революции. Кое-что записывала тогда же. Работы нет. Я звонила Горскому, который после смерти Герасимова заменяет директора Гослитиздата, спрашивала, нет ли чего на горизонте? Ничего. Может быть, в конце сентября что-то выяснится. Перемещение внимания – великая вещь. Сразу на душе стало легче. Только бы детей сохранить, и в физическом, и в моральном смысле. Ездила на днях к Петруше на Всеволожскую [352] . Какой славный мальчишка. Жизнерадостный, непосредственный. Перед этим простояла два часа в ломбарде, закладывая свою шубу, чтобы заплатить за Петю в детский сад. Казалось бы, это Наташино дело, но она наотрез отказалась (а она в отпуску). Август проходит, лето проходит. Если ничего не изменится, я не выдержу этой зимы.

19 августа. Угораздило же меня при поездке к Пете попортить себе ногу, все ту же, сломанную в 47-м году. Перрона на Всеволожской нет, подножки у вагона очень высоки, пришлось спрыгнуть и всей тяжестью на больную ногу. И с тех пор болит все хуже и хуже. А положение наше совсем невыносимо. Вася денег не присылает уже с июля. Соне надо к школе новый передник, новый портфель (это уже почти 100 рублей). И вот я провела вчерашний день опять в ломбарде, закладывая Наташино кольцо. Мы должны всем и каждому, за два месяца не уплачено за квартиру.

По слухам – много арестов, настроение подавленное.

В июле в «Вечернем Ленинграде» появилась статья «Рецидивы формализма», в которой совсем неизвестный автор обрушивается на Акимова и его театр [353] .

Загурский за него заступился. Теперь травля Загурского, который сказал Корнилову: «Ну что же, я просидел двенадцать лет, пора меня и снять».

Я не поклонница Загурского, но это порядочный человек с незапятнанной репутацией среди окружающих его воров и взяточников. Снята и отдана под суд вся верхушка управителей нашего города, отцы города. Лазутин, Решкин, Попков уже раньше [354] . Отданы под суд начальники нескольких трестов. Все они понастроили себе роскошные дачи, завели коров; отправляли целые эшелоны машин в Германию и обставляли награбленным добром свои дома и дачи.

У Решкина конфисковали, говорят, библиотеку, оцененную в миллион! Всем этим господам, Попкову, Решкину, составлял библиотеки Рахлин, который тоже арестован уже давно и о котором даже жена ничего не знает. Его сгубило тщеславие, говорит Анна Андреевна, ему важно было якшаться с знаменитостями, маршалами, посланниками, патриархом, – бедный маленький местечковый еврей зарвался.

Бедный мой Вася. При большом даровании, как у отца, никакой воли, безответственность, тогда как у меня чувство ответственности чересчур развито, я нахожу, что даже слишком.

В середине августа приехал Ольшвангер и привез новость: Вася приглашен в Петрозаводск главным художником. Привез и письмо от Васи Наташе и Сонечке. (Мне там даже привета не оказалось.) Письмо покаянное, обещание начать новую жизнь и т. п. Затем молчание. Приезжает Никита и сообщает, что виделся с Васей. «Отцы и дети» так понравились, что ему сразу же заказали «Чудаков» [355] , Комитет по делам искусств обещал его продвигать, он делает пробные эскизы для «Ломоносова» для МХАТа [356] , и Никита посоветовал ему не уезжать из Москвы. Хорошо, все это так, а дети? Их надо кормить, одевать, обувать. А денег не посылает.

6 сентября. Настроение подавленное у всех; много арестов, усиленное гонение на евреев [357] . Вчера звоню Белкиным. Вера спрашивает, видала ли я Анну Андреевну, у нее плохо. «А что, – спрашиваю я, – она заболела?» – «Нет, ее сосед». – «Что такое?» – «Самое плохое, что может быть. Не звоните туда». Сосед – это, очевидно, Пунин. Значит, арестован. За «преклонение перед западным искусством и формализм» на него было воздвигнуто жестокое гонение. Был снят отовсюду. Он не каялся в ошибках, сидел дома и писал книгу об А. Иванове [358] . Но у нас всякое самостоятельное, свое мнение об искусстве, в науке, музыке – уже преступление и карается как преступление против государственной безопасности.