Дневник
Шрифт:
«А как же магия?» — обронила она.
«Нахер эту магию» — заявил я, но на всякий случай покосился на маму. Она не выглядела рассерженной, скорее заинтригованной.
«Не понимаю, — призналась Мелисса, — о чём это ты?».
«Больше никто не будет указывать мне, что делать», — ответил я.
«Так это ты их убил?» — вырвалось у Мэл, но тут же вмешалась Лорна и потребовала оставить эту тему. Как хозяйка дома она запрещает.Запрещаетобсуждать это и за столом, и когда-либо ещё, если мы не хотим испытать на себе силу её гнева, силу её взгляда, обращающего людей в пепел.
До конца ужина мы вели неловкую беседу о какой-то пространной фигне. Мэл очень многозначительно на меня поглядывала, но «держала лицо». Она осмелилась заговорить, только прощаясь. Она сказала мне:
«Ты изменился».
Её фигурку в чёрном пальто проглотила ноябрьская мгла. Она даже не обернулась. Её последние слова еще долго висели в воздухе, и было в них что-то зловещее. Я прекрасно понял, что Мелисса имела в виду. Я тоже это чувствую. Но, если честно, мне наплевать.
«Ты играешь с огнём» — заметила Лорна.
Она то, скорее всего, рассчитывала на трогательное воссоединение бывших влюбленных или напридумывала себе невесть чего ещё. Возможно, она и позвала Мэл сюда, чтобы таким способом отблагодарить за то, что я вернулся домой — сидеть у её смертного одра, как верный пес. Бросила мне кость.
«Пусть проваливает, — сказал я, — не вздумай больше связываться с ней у меня за спиной».
«Пора зарыть топор войны. Нас осталось мало… скоро станет ещё меньше…»
«Прекрати, не хочу это слушать».
Лорна только тяжело вздохнула. Ей хоть и стало легче, но оптимизма в ней не прибавилось. Она по-прежнему пребывает в упадническом настроении и считает, что пришло её время и Ковен должен умереть вместе с ней.
Ковен — да. Она — нет.
Я не позволю этому произойти.
2010
2 января 2010.
В канун Нового года к нам без приглашения завалился отец. Лорна не хотела пускать его в дом, но сжалилась: была сильная метель, и Шейн, топтавшийся на пороге, быстро сделался похож на сугроб. Бедняга! Он в своей Калифорнии и к снегу то не привык, а тут такое ненастье.
Он, как всегда, был сильно навеселе. Пылко сказал, что соскучился, и ему захотелось провести праздник в «кругу семьи». Семья, ага. Ради всего святого! Какая мы ему семья? Женщина, с которой у них не сложилось вечность назад, и ребёнок, о чьём существовании он узнал слишком поздно. Старик совсем расклеился, иначе не сморозил бы такую несусветную чушь.
Шейн признался, что развёлся с Камилой. Я думал, что мама обрадуется новости, но она отчего-то пришла в страшное возмущение и выставила Шейна вон.
Вот и «провел вечер в кругу семьи»…
Лорна ещё долго бурчала, как недовольна его поведением. Какое ей, в сущности, дело до его шлюшки-жены, до него самого? На что Шейн вообще рассчитывал, что она примет его с распростертыми объятиями и станет утешать?
В итоге мы опять поругались. Как в старые-добрые времена. Я всего лишь спросил, зачем мама поступает с отцом так жестоко. Лорна чуть меня не прикончила за этот, казалось бы, невинный вопрос.
Она вспыхнула: а то я не знаю, почему она его прогнала.
Нет! Скажи, почему?
«Потому что мне недолго осталось».
«Прекрати так говорить. И это ты меня обвиняла в «избыточном драматизме»!».
Я запомнил эту формулировку, она мне понравилась. Но Лорне она окончательно сорвала стоп-кран. Или она, или моя пресвятая наивность:
«Если ты думаешь, что тебе недолго осталось, почему бы не позволить себе…»
«Потому что это и будет жестоко по отношению к нему, — заявила мама, — но ты меня всё равно не поймешь, эгоистичный ты говнюк».
Это точно нужно записать!
Мне осточертело с ней лаяться, и я уехал искать Шейна, подозревая, что он надерётся до полусмерти и вляпается в какие-нибудь неприятности. Сядет пьяный за руль в такую погоду или что-нибудь ещё в таком духе.
Отец нашёлся в баре лучшего отеля в городе, куда каким-то чудом умудрился добраться, не смотря на погодные условия. Он забился в самый тёмный угол, подальше от развесёлой толпы, сгрудившейся у экрана с отсчётом времени до полуночи, и хлестал виски, мрачно уставившись в стену перед собой.
«Какие прогнозы?» — спросил он, стоило мне занять место рядом с ним.
«Так ты знаешь».
«Да, я приезжал, пока тебя не было дома, — признался он, — я предлагал ей помощь, определить её в хорошую клинику… у меня много всяких связей…»
«Дай угадаю: она послала тебя к чёрту?»
«Верно, — Шейн грустно улыбнулся, — это же Лорна. С ней никогда не было легко».
«Вот уж точно».
Мы всю ночь пили и говорили о ней.
Шейн рассказал про их знакомство и какой мама была в молодости. Она, оказывается, в ту пору была ещё той бунтаркой: сбежала из дома в Нью-Йорк, чтобы пожить одна, в поганой квартирке размером со спичечный коробок с крысами и тараканами. Она играла в любительском театре, где Шейн её и встретил. Он сам только приехал из своей дыры, никакой крутой курьеры у него еще не было, и в помине.
С ума сойти!
Лорна. Сбежала из дома. Жила в нищете. Играла в театре!
(Впрочем, это объясняет её непревзойденный талант к притворству).
Так вот, почему она их убила… Натаниэля, в чём у меня теперь нет и малейших сомнений, а потом и старых ведьм. Они ломали её годами, чтобы сделать подобной себе. Бабушка, наверное, была с мамой также строга, как и Аманда Макбрайд с Мелиссой. Догадываюсь, как сильно Лорне досталось за её попытку бегства…
Сколько раз она слышала те же слова, что твердила мне?
«У тебя нет выбора».
Я думаю, что не счесть.
Прежде, чем они въелись в её мозги, отпечатались внутри черепной коробки. Прежде чем она наконец стала такой, какой её желали видеть. Она не виновата. Она этого не хотела. У неё не было выбора. Ни у кого из нас его нет.
Смутно помню окончание ночи, потому что надрались мы с отцом, конечно, изрядно. Но, очухавшись невесть где, в постели с какой-то незнакомой девицей, я не стал даже искать Шейна, а сразу помчался домой, просить у мамы прощения.