Чтение онлайн

Из Гомеля поехал через Довск. Дорога до Довска страшная, вся разбита в дым, деревянные настилы. 90 км. ползли 5 часов. В Довск приехали перед темнотой. Советовали ночевать, т.к. ночью немец кидается на свет. Поехали дальше. Дорога и дальше в жутком виде. Кидало, мотало. Но наша сломанная коничка выдержала все испытания отлично. В 2 ч. ночи приехали в Рославль. Поспали 3 ч. в машине и дальше. Дорога опять говно. Но шли без передышки. Лишь от Юхнова дорога стала дорогой - шоссе, как шоссе.

В 8ч. вечера вчера прибыли в Москву.

4 мая.

Вот уже пять дней в Москве. Пока ничего не делал, а только ходил, докладывался, рассказывал, слушал. Был у Лазарева, он говорит "довольно поездил, надо посидеть в отделе". Золин - на Черноморском флоте, Иванов болен - сердце, сам Лазарев собирается на 1-ый Украинский. Мартын Мержанов хочет через месяц уйти в отпуск по болезни - он нервен и говорит, что прозорлив. Тем не менее, написал пьесу (по повести "Непокоренные" Горбатова), и она уже принята. Вот рубка!

Сводка уже две недели сообщает "ничего существенного". У всех на устах - ожидание второго фронта. Вчера я сидел у Гольденберга, зашел Хавинсон.

–  Ну, Яков Зиновьевич, когда высадка?

–  Я думаю, не позже 1 июня.

–  Нет, 15-20 мая.

Приехал позавчера Дима - племянник Богомольца. Он говорит, что многих офицеров сейчас отпускают в отпуск. Сам он прибыл на 10-15 дней.

В редакции много разговоров о смерти Калашникова. Редакция сделала для него все, что могла сделать для мертвого: тело доставили сюда самолетом, выставили почетный караул, похоронили на Девичке, постановили издать альбом снимков, дали пособие семье, приняли его жену на работу фотографом.

Приехал фотограф "Известий" Фатька Гурарий, который был с ним вместе. Он рассказывает, что группой поехали на высотку под Севастополь. Миша Калашников, Кригер, Гурарий, Кожевников, Коротеев. Неожиданно немцы накрыли огневым налетом дальнобойной артиллерии. Легли, чуть рассредоточились. Плечом к плечу лежали Кригер и Миша, метрах в 5 - Гурарий, еще дальше Кожевников. Вдруг Фатька услышал крик: "Калашников ранен!!" Все подбежали, несмотря на огонь. Миша лежал на спине. Он жаловался, что очень больно, что не чувствует ног: наверное, мол, перебит позвоночник. Ребята понесли его в соседнюю деревню. Он жаловался, что трудно дышать: наверное, пробиты легкие. Фатька говорит: плюнь мне в руку, а затем показал ему: видишь, слюна чистая, крови нет. Всю дорогу Миша говорил о семье, о детях. Когда принесли его в хату, Фатька помчался за врачом, вернулся - Миша был уже мертв. До последнего момента находился с ним Кригер, он записал все его слова. Мишина жена - Мария Ивановна вчера видела его, но он отказался прочесть ей: "потом, сейчас Вам очень тяжело."

Был у Кригера. Он говорит, что Миша держался образцово. У него было 7 ран, одна из них - длиной в 35 см., разворотила 3 позвонка, задела легкие. Женя лежал рядом с ним, плечо в плечо - и ничего. Шли они на НП дивизии, внезапно накрыли, залегли. Доставили в медсанбат, хирург очень хороший оперировал, перевязал, но было уже ни к чему. Миша жил 1 час 45 мин. и только за 5 минут до смерти потерял сознание. Все время говорил об аппаратуре и семье. Чувствовал, что умирает, говорил об этом. Ребята удручены страшно. По словам Кригера, Гурарий обревелся - уткнется в угол и плачет.

5 мая.

Несколько лет назад, когда я занимался опытами оживления организма (см. записи о Брюхоненко), мне сказали, что этими же работами промышляет молодой ученый Неговский. Я к нему, нашел его в нейрохирургическом институте академика Бурденко. Маленькая, темная комнатушка. Отказался разговаривать для печати:

–  Я еще только нащупываю. Когда будет что-нибудь реальное - другое дело. А сейчас - только теоретические изыскания.

–  Но обещайте тогда поставить меня в известность.

–  Обещаю.

Сейчас, когда я приехал с фронта, Зина сказал, что звонил мне какой-то Неговский, а потом была "эффектная женщина", назвавшаяся его ассистентом и оставила мне письмо. Я уж, признаться, забыл фамилию, но когда прочел письмо - сразу вспомнил, в чем дело. Неговский писал, что добился практических результатов и хочет повидаться. Подписано "доктор медицинских наук". Интересно!

1 мая раздается звонок. Неговский:

–  Помните меня, может быть?

–  Ну, как же! Помню даже, что вы обещали мне сообщить, когда будут практические результаты.

–  Верно. Я только что вернулся с Западного фронта. И вот, когда у меня первый покойник заговорил - я вспомнил о своем обещании.

Договорились в встрече на 4 мая. Вчера я был у него дома. Живет в доме Академии Наук, на Б. Калужской. Восьмой этаж. Видимо, две комнаты: мы сидели в одной, которая - и кабинет, и спальня, и столовая, вторая, по-видимому, детская. Очень просто обставлена. Книжный шкаф и много книг в коридоре. Сам Влад. Арович Неговский - молодой, очень просто одет, в сером костюме, простеньком галстуке. Он 1909 г. рождения, беспартийный ("Вы сообщали о своих работах в ЦК?" - "Зачем, я же беспартийный!"). Кончил 2-й московский институт, полгода работал врачом на периферии, добился перевода на научную работу, был несколько лет в Центральном институте по переливанию крови, работал с Брюхоненко, когда ему создали институт - ушел к нему, но затем по разногласиям в направлении работы ("видите ли, он, конечно, способный человек, но страшно разбросанный, не знает науки и поэтому ничего нового создать не мог и не может, и дальше собак не пошел"). Создал свою лабораторию подо крылом Бурденко, сколотил коллектив, а сейчас имеет лабораторию при ВИЭМ ("две комнатки, нет уборщицы, подметаем сами, нет стекол").

Среднего роста, удлиненное, чуть загорелое лицо, высокий лоб, зачесанные назад темные волосы с зализами, на лице - почти постоянная улыбка. Самое характерное в нем - глаза: серые, очень беспокойные, не то ждущие чего-то, не то ищущие.

Говорили мы часа четыре. У меня все время было ощущение, что и заглянул куда-то "туда", по ту сторону черты. А он говорил обо всем очень просто, как о рядовых будничных делах.

–  Вас бы в средние века на костре давно бы сожгли, - не удержался я.

–  Наверное, - рассеянно улыбнулся он.

Потом эта перспектива дошла до него полностью, и он, усмехнувшись, сказал: "Да и вас бы, как сообщника".

Он рассказал мне о своем творческом пути.

–  Я хотел не эмпирики, не эксперимента, а научной истины, познания. Поэтому несколько лет я потратил на изучение механизма умирания. Как умирает организм, в какой последовательности уходят из жизни органы, функции.

–  И много народа вы отправили на тот свет?

–  Отправлял не я, а мои коллеги. Много. Я думаю, несколько десятков, а м.б. и больше. Но, знаете, привык. Умирает человек, а ты сидишь и смотришь (и знаешь), когда у него начнется агония, когда перестанет прощупываться пульс, исчезнут рефлексы.

Вошла в комнату жена Неговского - молодая, очень миловидная женщина, видимо, жизнерадостная и веселая. Она спокойно и даже равнодушно слушала все рассказы о смерти и оживлении, видимо, давно привыкнув к этому.

–  И только тогда, когда мне стало ясно до последней детали, как умирает организм - я занялся вопросом о том, как его оживлять. В своей работе я исхожу из того, что между моментом видимой смерти и действительным разрушением организма есть период, который можно и нужно лечить также, как болезнь.