Чтение онлайн

— Курили “дубнячок” из дубовых листьев. Однажды шли через село. Старуха вынесла в подоле. После обстрела появляются дети, затем старухи из подвалов; мужики в лесу.

— Не мололи хлеб. Приехал. Сто человек.— “Идите на собрание”. Пришли. Говорю: “Вот за меня назначено 100 десятин земли, по выбору, и 50 шт. скота. Всюду фотографии расклеены. А не выдают. Почему? Скажите вашим комендантам, что мало назначили. У меня в области, под властью было 3 миллиона десятин, да бюджет у меня несколько миллиардов, да заводы. Просто совестно читать”. Ну они и помололи.

Сложил пальцы обеих рук, образовав кольцо. В этом кольце ввел два указательных и сказал:

— Вот это N и разделяет нашу коммуникацию. Сейчас мы его сравняли с землей, и соединились,— и увел пальцы. Теперь у меня радиус сто километров, а линия фронта — больше двухсот.

15. [XII]. Вторник.

Исправлял из романа для “Известий”. Вечером позвонили, напечатают, но надо сократить. “Как будто это написано сегодня про Сталинград”,— сказала Войтинская. Я ответил: “В этом и секрет красоты”.

Миша Левин рассказывал, что студентов ГИКа — Государственного института кинематографии кормят плохо. Но, так как у них для мультипликации есть все графические средства, то они

225

живут тем, что подделывают командировки, удостоверения, и даже хлебные карточки.

В клубе писателей выступал Б.Пастернак, как всегда с большим успехом. Во вступительной речи сказал, что уезжает в Чистополь и желал бы проститься и сказать, что его стесняет. И,— начал: политической поэзии нет, искусству жить нечем, в Чистополь, в прошлом году,— он бежал с удовольствием,— словом — “я сказал то, что думают многие”. То-то будет переполоху в правящих кругах литературы!

Позвонил М.Ройзман и сказал, что редактор “Гудка” выхлопотал мне паек, лишь бы я поступил туда на службу. Но я что-то не рвусь.

Дети, чаще взрослых, попадают в новые положения. Вот почему ища выхода, они поддаются внушению. Человек на войне — дитя. Отсюда, в войне и в продолжении ее — революции, так много детского и доверчивого, и так часты и могущественны учителя, хотя, казалось бы, революция и стремится к тому, чтобы свергнуть учительство, и ученье (все прошлое, ненавистное революции,— ученье).

16. [XII]. Среда.

Были Б.Пастернак и Асмус. Позже читал стихи — хорошо о парке, дурные — о войне224.

Днем пришли Гусевы — говорили по телефону с Ташкентом. Наш Миша,— с 9-го — болен брюшным тифом. Слышать это — очень тяжело; потом он — квелый, все время хворал. Состояние наше отвратительное. Тамара бросилась добывать телефонный разговор с Ташкентом, через “Известия”. Беседа с Героем СССР Игнат [нрзб.].

Правил для “Известий” отрывок из романа.

17. [XII]. Четверг.

Тамара все хлопочет о телефонном разговоре. Ни работать, ни думать не хочется. В голове все мальчик.

Отрывок напечатали225. Затем в “Молодую гвардию”, обещал отдать читать роман. Получил письмо,— пишут, что послали со знакомым письма и машинку, но знакомый сказал, что письма — он привез, а машинку оставил дома. Обещал вечером занести письма, но, конечно, не занес.— Читал в “Комсомольской правде”

226

отрывки из романа. Идет разговор о том, чтобы печатать роман в газете,— сокращенный, конечно.

18. [XII]. Пятница.

“Известия” так и не добились телефона. Помог актер Рай-кин226: у него знакомая телефонистка, она и дала провод. У Миши десятый день температура 40°,— какая-то нервная форма тифа.

Встретил партизана Федорова. Они, видимо, утром улетают. Уже вылетали вчера, кружились в метели несколько часов над немецкой территорией и вернулись. Они в ватных куртках, штанах. Рядом с ним грудастая девка из “Комсомольской правды” с вытаращенными от патетики глазами. Но все остальные строги, и, кажется, того гляди пойдут в атаку.

Разговаривал с “Гудком” на предмет поступления туда.

19. [XII]. Суббота.

Глупое и бездарное заседание в НКО, ПУРе. Холодная и грязная комната. Холодные и грязные люди,— буквально, а не иносказательно. Выступил начальник агитации и пропаганды,— и стал доказывать нам,— уже поседевшим в боях,— что он умнее нас и знает больше нас. Ну, а мы, как всегда, промолчали,— да и всех не научишь. Однако, даже этот тупой и глупый человек понимает, что наша бездарная и сухая пропаганда, как и бездарная литература, приелись и никто читать эту “муру” не желает. Он выдвинул необходимость создания приключенческой литературы. Я напомнил ему, что надо опубликовать анекдоты, что анекдотом и шуткой можно бить врага не хуже, чем пушкой — “при условии, если и пушки хороши”, и ушел.

Вечером у Николая Владимировича на кухне справляли его день рождения. Они, как ни странно, живут “"на собачий счет", преимущественно”, т.е. получают большой паек на овчарку, едят его сами, а собаку кормят тем, что берут помои из столовой. Они Довольны — договорились с “донорской заведующей”, что кровь сдавать не будут, а вместо того Марина Ивановна будет преподавать ей английский язык, а “начальница” даст им донорскую карточку. Для того чтобы стать донором — дать кровь, дают взятки. Марина Ивановна за урок с одной ученицей, каждый раз, получает одно кило картофеля,— и очень довольна.

227

Получил категорическое приказание уехать из гостиницы. Пока сижу. Получил для Тамары командировку в Союзе — на Ташкент, в “Гудке” получил билет... Уф!..

20. [XII]. Воскресенье.

Тамара пошла к знакомому врачу227 достать лекарства для Миши. С утра множество телефонных звонков — посылки и письма в Ташкент.

Дочь профессора Сыромятникова — мужа матери Тамары — седая женщина, работающая во “Всекохудожнике”228, имеет лимит, достаточный ей для того, чтобы три часа в день жечь пят-надцатисвечовую электрическую лампочку. Горячей воды не пьет — согреть не на чем. От “ознобления” — есть такой термин — у нее язвы на концах пальцев, суставы рук и ног распухли. Она живет с матерью на 400 рублей в месяц, в комнате 4 градуса выше нуля и столько же на службе. Когда Тамара, месяц назад, передала ей письмо от ее отца, она попросила послать ему телеграмму. Вера Борисовна не послала, и только позднее Тамара догадалась, что не послала она из экономии. Тамара дала 10 рублей на телеграмму — и та взяла.

21. [XII]. Понедельник, 22. [XII]. Вторник.

Выселение из гостиницы, петиции к Пронину. Пронин прочел фамилии всех сорока заявлявших — и отказал. Я не подавал заявления и, наверное, потому меня не выгоняют. Впрочем, это, несомненно, явление временное. Но я не огорчен. Уже все вещи, понемногу, перенес на Лаврушинский, оставив самые необходимые.

Хлопоты — доставание билетов, машины, продуктов, веревок, чтобы перевязать вещи, телефонные разговоры с Ташкентом. И государства, которое должно, казалось, помогать — не существует, т.е. Союза. Союз выдал Тамаре командировку,— и то слава богу. Билет достали через “Гудок”, машину — через Райкина, веревки дал Хесин и его машинистка, лекарство через главного терапевта Армии получили из Кремлевки, продукты — и те Тамара с руганью отвоевала в Союзе. Но, как бы то ни было, наконец, собрали и отправили! Уехали в начале восьмого, и даже на автомобиле. Сейчас половина десятого. Я на вокзал не поехал, т.к. обещал прийти украинский партизан — рассказать. Но партизан, конечно, как и подобает партизану, пьян и, хоть пообещал прийти,