Чтение онлайн

...На заседании “планерки” в “Гудке”. Ж.-д. забиты составами. Есть дороги, с отрезанными концами, забитые составами. Редактор приводит забавный и грустный случай: для того, чтобы не было накипи в котлах, машинистам выдают “антинакипин”. Однако, накипь есть. Стали допытываться — почему? Оказалось, что машинисты меняют “антинакипин” в деревне, где мужики делают из него мыло, создавая так сказать,— простите за плохой каламбур — буржуазную накипь...

Тишина. В отоплении булькает вода. Анна Павловна ушла. Дочка с нею. Дворник из соседнего дома дал им мешок стружек, и они топились два дня. Я почему-то считал раньше Анн[у] Павл[овну] предусмотрительной и запасливой. Но, все это не так. Она существовала на водку, которую выдавали в Союзе,— уж чего эфемерней! — а теперь водки не выдают и она бедствует. И рядом— бедная девочка,— тоже фантазерка... у-ух! Может быть, плечи-то не широки, и силенки-то не было, а главное — пути-то никуда не следовали? Вот в чем дело.

Но, еще и в том, что иди ты или не иди, рассчитывай свои силы или не рассчитывай,— а несчастья к тебе все равно придут. Это — [нрзб.] персть мира,— забьет тебе глаза, душу,— и закроет все.

24. [I]. Воскресенье.

Пишу, сдвинув два кресла,— мягко и тепло,— покрыв ноги мехом, соединив кресла фанерой, положив поверх их подрамник, обитый фанерой, на котором и лежит мой дневник. Тепло, и довольно удобно. Не знаю только, много ли часов можно писать в подобном положении. Если много, то хорошо. В иных условиях больше двух часов не выходит.

Был на врачебной комиссии. Вежливейше выслушали, с почтением назвали “высшим командным составом” и признали годным. После чего вернулся домой и стал названивать по телефонам, добывал денег — надо внести на танковую колонну, дать Ан[не] Павл[овне] на дрова. К счастью — “Учительская газета” любезно

248

прислала 800 — (из них правда, 150 — вычли налог), завтра выдадут “Известия”, а там, глядишь, получу что-нибудь и с “Гудка”. В общем наскребу тысячи две,— и вывернусь.— Встретил Л.Никулина, седой, тощий, предлагает написать вместе — Федин, Асеев, я,— письмо Молотову и просить, так сказать, вспомоществование. Крайне неприятно просить в такое время. Но, за дверью, погрохатывая котелками, уже стоят дети и ждут пищи.

Скосырев, любезно улыбающийся, говорит, когда, мол, освидетельствовали.

— А Узбекский Союз настаивает: они прислали официальное сообщение, что выдвигают “Проспект Ильича” на Сталинскую премию.

Я пробормотал что-то насчет Гос. изд. худ. лит. и “Нового мира”. Он все знает, конечно, потому что сказал:

— Испугались.

Я не спросил — чего испугались? И, вообще, по-моему, бояться в этом романе,— кроме имени автора,— нечего.

25—26. [I]. Пон[едельник] — Вторник.

25-го — дома, все доставал машину — привезти Танин багаж. Достал. В общем, она доехала благополучно. Ребята уже прислали письма. Кома утешает меня — не напечатали роман — почти моими же словами. Очень мило. Колхозник сдал в Ташкенте государству в фонд обороны 1.000.000 рублей. Деньги принес в мешке. По дороге Татьяна меняла рис на соль.— Написал статью с цитатой из Э[дгара] По249. В два часа ночи приехала Войтинская — надо вставку о том, что 22 дивизии у Сталинграда добили. Написал, передал по телефону,— и, что самое удивительное, опять уснул. Правда помогла “История эллинизма” Драйзена, сочинение длинное и невероятно скучное, которое, однако, приходится читать. Искал какую-то книгу, под руки попал В. Брюсов, “За моим окном”. Я прочел. Он рассказывает там, между прочим, о •том, как его рисовал Врубель,— под конец смыл затылок и оставил одно лицо. Брюсов обижается и называет Врубеля сумасшедшим. Но, когда прочтешь, например, книжку “За моим окном”, видишь, что Врубель-таки был прав. Символисты пыжились, раздувались, старались казаться и выше, и умнее. Впрочем, великанам вроде А. Блока, это и не нужно было, но Брюсов делал это зря. У него был свой крошечный мирок — рассказ “На святом Ла-

249

заре” (так кажется?) очень приятная вещица, которая должна быть во всех хрестоматиях.

У бедного “Бриньзи” — Радыша пропала в Москве комната, пропало, значит, все имущество. Эх!

27. [I]. Среда. 28—29—30—31.

Отчасти по причине холода, безденежья, а равно и устав от писания статей, которых в эти пять дней я, кажется, написал три — я не писал сюда. Да и нельзя перегружать рюкзак тяжестью жалоб.

Вчера только что окончил статью, которая сегодня напечатана в “Известиях”250, как пришел Кончаловский, веселый, румяный, в бобрах. Заходил в Третьяковку, бранился, что его картины плохо освещены — дело в том, что А.Герасимов написал и повесил новую картину “Сталин делает доклад” и весь свет направили на нее.— Рассказывал о своих делах, что ему Комитет по делам искусств должен 100 тыс., что он получил за Пушкина25' — 30, и скоро где-то достанет ужин, и тогда будет совсем хорошо. Посередине коридора у них горит печка, внучка252 — дочь сына и испанки,— бегает по коридору, на обед хватает.— Я радовался, глядя на него, и мне не хотелось ни на что жаловаться.— На днях был он в Третьяковке, продал картину “Мясо”. Возвращается домой, стоит на остановке троллейбуса, у гостиницы “Москва”, подходит знакомый художник, спрашивает:

— Петр Петрович, как дела?

— Хорошо. Вот только что в Третьяковке продал “Мясо” за 15 тыс.

Едут. В троллейбусе одна из женщин, пассажирок, продвигается к нему поближе и говорит:

— Гражданин! Мы из Алма-Аты... С питанием у нас еще плохо... Не можете ли мне устроить хоть немного мяса?

Мать Миши Левина говорила с Ташкентом. Ребята наши уже ходят. Вчера “Известия” послали Абдурахманову телеграмму — помочь моим детям продовольствием. В день уходит на них, как пишет Тамара,— 300 руб.!

Днем, неожиданно, собрались Федин, Погодин, Форш. Я выставил полбутылки водки, разговорились. Форш рассказывала о Печковском253: — Был такой тенор, пел в “Евгении Онегине”. Напел много, построил дачу против меня. Глупый. Дача “ампир”,

250

с колоннами. Он сидит на террасе, в джемпере, вышитом незабудками — мальчиков любил, они и вышивали. Вижу возле террасы старушка варенье варит. Все едут мимо — ив восторге. “Ах,— "Евгений Онегин!"” А рядом деревня, Егоршино, что ли, называется, мужики — жулики! Немцы идут. Все мы уезжаем. А Печковский все сидит и сидит.— “Чего это он?” — “Да, немцев, говорят, ждет”. Верно, немцев. Дождался. Он на советскую власть обижался: ордена не дает, потому что мальчиков любил. Поехал он в Киев. Выступал там с большим успехом. Решил — все в порядке, все устроено, на дачу возвращаться пора и — вернулся. А тем временем, окрестные мужики все в партизаны ушли. Вот сидит он на даче, приходят мужики: “Пожалуйте в лес”.— “Чего?” — “Приговор надо исполнить”.— “Какой приговор?” — “Вынесли приговор мы, надо привести в исполнение”. Увели в лес, исполнили,— а бумагу об исполнении сюда прислали.

Погодин рассказал, как поспорили два казаха — и один съел кобылу,— жирное место, пуда полтора жирного мяса. Ночью затылок у него стал жирный и он сказал: “Что-то мне плохо”. Ему дали стакан касторки. Он выпил и лег спать. И, ничего, отошел. Мы только через несколько лет узнали, что касторка на конский жир не действует.

Федин читал Омар Хайяма. Хайям, кажется, был хороший математик и свой “Рубайят” написал на полях математических сочинений. Это похоже на правду. Стихи точные и ясные — это какая-то классификация чувств, выраженная с предельной простотой, и в то же время художественно. Но для Востока, конечно, он чересчур прост. Затем Ольга Дмитриевна, ни с того, ни с сего, стала возмущенно рассказывать, как перевозили прах Гоголя254. Это, действительно, было глупое и возмутительное происшествие, при котором мне пришлось присутствовать (как вынимали прах Гоголя, правда, я не видел — ушел), но Ольга Дмитриевна уж очень окарикатурила его. Федин рассказал, что Малышкин взял кусок не то сукна, не то позумента, держал у себя, но затем, ночью, будто бы убежал на могилу Гоголя и там зарыл этот кусочек под плиту. Прошло время. Малышкина похоронили рядом с Гоголем. Эффектно, но мало правдоподобно.

“Университетская легенда”: некий профессор, остался в прошлом году дома. Ученики и университет уехали. Так как многие квартиры в обширном доме пустовали, то кошки шлялись всюду. Профессор ловил их, приносил в Университет, и здесь, запивая

251

жаркое спиртом из-под препарированных насекомых, ел по одной кошке в день. Спустя некоторое время, когда количество кошек уменьшилось, к нему пришли два молодца из НКВД и сказали:

— Мы просим вас не есть кошек. У вас мировое имя, и вдруг немцы узнают, что вы питаетесь кошками. Мы дадим им в руки козырь для агитации.