Чтение онлайн

Держу пари, что завтра опять пойдет дождь, и я опять не поеду в Москву.

Разложение, потому что твои самые ценные отношения просто распадаются. Конечно, вся эта кутерьма и распад всего происходят исключительно из-за того, что я не свободен и завишу от матери и Кочетковых (indirectement1). Если бы я был один, я бы всегда очень точно и отчетливо знал, что мне делать. Но я крепко связан с немощными людьми. Себя я утешаю тем, что лучше быть крепко связанным с почти что ненужными людьми лет в 16, чем в 20-30 лет. Кроме того, эта связанность оправдывается чисто экономически: пока что я не способен обеспечить себе независимое существование, да еще в таких условиях. И опять, как в Париже, как в Болшеве, как в Голицыне и Москве, остается одно: ждать. Ждать дальнейшего развертывания событий. К счастью, эти события развиваются довольно быстро. Но каждый день говорить: завтра все выяснится - невозможно скучно и беспросветно.

Не глупость ли мы делаем, что эвакуируемся из Москвы? Опять разжевываешь, сотни и тысячи раз уже, тот же обескровленный, бесцветный вопрос, который, в конце концов, теряет всякий смысл. Начинаю повторять вместе с Шекспиром: "La vie est une histoire, pleine de bruit et de fureur, et qui ne signifie rien"2. Поистине, XX-й век можно назвать веком разложения. Свищет ветер, опять ветер, наверное, будет дождь как раз, когда нужно будет ехать. Если будет дождь, то я и сам не поеду - совсем неохота быть по колено в грязи. Но все-таки страшно хочется попасть в Москву завтра. Возможно, что мой сильный интерес к судьбе Вали и Митьки, мое тяготение к ним означают лишь жалкие попытки "цепляния" за какие-то ценности, как будто не тронутые еще разложением. Цепляюсь за что-то нормальное, объективно для меня не потерявшее своего значения и ценности. Попытки оправдать какими-то радостями бесцельное и глупое мое теперешнее существование. Во всяком случае, идиотское пребывание в Песках должно кончиться наискорейшим образом. Мне здесь порядочно надоело, и люди, здесь живущие механически глупо, опротивели в их жалком бездействии и моральной пустоте и невменяемости. Идиотии должен быть положен конец. Пусть действие, какого рода ни было бы. А так жить - угасать.

Сегодня постараюсь добыть газету на почте. А школа? Неужели не удастся в этом году учиться и среднее мое образование полетит к чорту? Мать тут бы сказала: "не до этого сейчас". Противно то, что в точности предвидишь каждую реакцию, каждый ответ, и все кажется плоским необычайно.

Дневник N 10 23 июля 1941 года

Георгий Эфрон Наше положение представляется следующим образом: Кочеткову в Туркмению дают только 2 билета, сейчас он еще не едет, так что Ашхабад отпадает окончательно.

Мать запросила директора Литфонда насчет эшелона; ее случай будет рассмотрен Союзом писателей, и его решение (очевидно, благоприятное) мы узнаем утром 24-го числа. Завтра, забрав все вещи отсюда, возвращаемся в Москву. В ночь с 21-го на 22-ое (юбилейная дата: месяц с начала войны) Москва подверглась 1-му налету германской авиации. По советскому сообщению, Москва подверглась нападению со стороны 200 самолетов, из которых только немногим удалось прорваться и сбросить бомбы, которые не попали ни в один военный объект. Во всяком случае, это первый массовый налет германской авиации на Москву - и далеко не последний. Сбито 17 самолетов. Вся Москва только и говорит о бомбежке. Говорят, сильно пострадал Белорусский вокзал, Музей Революции, Исторический отдел Академии наук СССР. Был у Митьки. У него в доме выбиты все стекла, обвалилась штукатурка, попадали все вещи, его квартира - сплошной кавардак, и все время все оттуда выгребают его кузены. Он уезжает на дачу. Его дом пострадал даже не от бомбы, а от воздушной волны. Все его книги - вперемешку, делается чорт знает что. Вся Пятницкая сбежалась посмотреть на этот дом, кажется, он единственный пострадал из всей улицы. Ну и повезло же Митьке, нечего сказать! Видел Валю. Она совершенно спокойна, пока что никуда не уезжает (впрочем, кто ее знает, она довольно скрытная); говорит о красоте светящихся снарядов и говорит, что полезет на крышу, когда будет следующая бомбежка. Были с ней во всех книжных магазинах. Купила книгу Гофмана "Новеллы". Ходили, болтали. Она удивлена, что я уезжаю, а говорил еще не так давно, что ни за что не уеду из Москвы. Между прочим, пусть остается, а мне бомбежки не нравятся, а ну их к ляду. Кроме того, ведь отъезд зависит не от меня, а от матери. Если бы я был независим, то я, быть может, и остался. Во всяком случае, завтра окончательно решится наш отъезд. Эшелон предполагается эвакуировать в г. Чистополь (как говорят, под Казанью, Татарская АССР). Если уедем, то уедем эдак числа 25-го -27-го. Нужно будет укладываться и перевозить вещи на станцию и знакомиться с теми, кто едет, и устраиваться в поезде, и все это крайне противно и неприятно. Мать карточек вчера не получила. Эвакуируются жены писателей с детьми: вот противно-то будет, если я окажусь единственным 16-летним посреди женщин и детей. Если сказать правду, то надеюсь, что Союз писателей откажет матери и мне в отъезде. Не знаю даже, что желать. Завтра утром едем в Москву, а там позвоним и узнаем решение Союза писателей. Конечно, он удовлетворит просьбу матери. Каждый случай рассматривается единично. Валя говорит, чтобы я не притворялся, и что по-настоящему я очень рад уезжать. Я смеюсь и хвастаюсь тем, что буду повелевать женами писателей. По-настоящему, все это очень скучно и глупо. Митька пока что - во избежание бомбежки - уезжает на дачу в Отдых - пока не наступит эвакуация 2-й партии Академии наук (с которой он поедет). Эвакуируются они или в Уфу, или в Казань, или в Алма-Ату. Шикарно было бы, если мы оба были бы в Казани. Но это вряд ли осуществится. Сам факт отъезда из Москвы - благоприятен, но ужасно неприятна и противна техника отъезда - перевозка, укладка, посадка и т.д. Мать буквально рвется из Москвы - совсем струхнула и т.д. Завтра же позвоню Вале о решении Союза писателей и о том, куда и когда мы поедем. Она-то остается в Москве, как мне кажется, до поры до времени, хотя и не подает виду. Митьке дьявольски повезло - ему удалось купить две книги Валери: "Variйtй II" и "Variйtй III". Счастливец! Мне страшно нужно у него эти книги перекупить, деньги я раздобуду, но ничего не выйдет, потому что в Москве завтра его, очевидно, не будет, а будет он на даче, а на телеграмму денег нет. Это будет очень досадно. Мать стращает меня укладкой, говорит, что она "запрещает мне" брать два портфеля с моими дневниками и книгами, но мне наплевать, и я в последний момент все возьму, что хочу. Самое противное - укладка. Дело в том, что мать хочет заставить меня ей все время помогать. А я отнюдь этого не хочу, а хочу в Москве напоследок повеселиться, как могу. Попробую мою обычную тактику: так плохо помогать, что она вынуждена будет сама отправить меня к черту. Завтра мне важно будет непременно пойти к Митьке - а вдруг он дома? Тогда, к этому времени, я уже буду знать, какого числа я еду, и если Митьки не будет, а будет его дядька, то передам записку для Митьки. Впрочем, все это увидим на месте и предрешать нечего. Если не удастся мне купить эти "Variйtйs" у Митьки, то постараюсь позвонить Элисбару и выклянчить у него Валери как бы на прочитание, а потом зажилить, тем более, что он его не очень любит. Но вряд ли это выйдет, этот номер. Теперь немцы будут бомбить Москву, как только могут, все время.

Тревога 21-22-го продолжалась 3 часа 30 м. Это очень много. Даже из Песков была видна бомбежка, снаряды, ракеты, прожекторы и т.д. У Митьки поврежден телефон, это очень все осложняет. Уже 5-6 дней продолжается ожесточенное сражение на Полоцко-Невельском, Новоград-Волынском и Смоленском направлениях. Совершенно ясно, что немцам не удастся прорвать «линию» наших войск. Они практически не продвигаются, и существенных изменений на фронте нет. Сколько будет продолжаться такое сражение на этих 3 направлениях, которое не приносит немцам никаких положительных результатов? Сегодня куплю газету: неужели немцам не удалось к "юбилею" сделать сюрприз и форсировать фронт? Ведь уготовили же они бомбежку Москвы к месячному юбилею со дня объявления войны, так и на фронте должны были что-нибудь сделать в этом роде. Но вряд ли. Итак, завтра - в Москве. А дня через два-три будем сидеть - или стоять - в поезде и уезжать от Москвы. Нужно будет связаться с уезжающими, когда окончательно узнаем, что едем, чтобы знать, что можно брать с собой в поезд. Вчера в вагоне, возвращаясь в Москву, хлестал водку с пьянчугой и ел его бекон. Очень хорошо. Мать настаивает, что я не возьму с собой портфелей, но je ferai а ma tкte1. Как я бы хотел, чтобы Митька был завтра в Москве! А вдруг он будет в Москве - а книги в Отдыхе? Тогда я останусь с носом. Страшно хочется иметь эти книги. Во всяком случае, je suis а la veille de grands changements2. Завтра - решающий день. Наверное, дня два-три-четыре мне не придется вообще писать дневника - проклятый переезд все заест. Надоело мне это до горькой редьки. Но может, действительно лучше уезжать из столицы - pour notre petite santй3.

Дневник N 10 26 июля 1941 года

Георгий Эфрон Уже 3 дня как мы охотимся на достоверность. План отъезда в Чистополь окончательно провалился - в эшелон нас не включили, туда поехали только инвалиды и матери с маленькими детьми. Возможно, что если бы вместо того, чтобы сидеть в Песках, включились мы своевременно в 1-й или 2-й эшелон в Чистополь, мы бы туда и попали. Но теперь поздно - Чистополь провалился. В Литфонде и Союзе писателей никто ничего не знает и не может сделать - включая Панферова и Асеева.

Каждый день мать бывает в Литфонде, каждый день там новые решения, обращающиеся тотчас же в пух и прах. Там царит несусветный хаос и кавардак. Все почему-то - из интеллигенции - несусветно боятся бомбежки, все сделались психопатами. В Литфонде - fouillis4 приказов, распоряжений, ordres, contre-ordres5, все каждоминутно отменяется, проваливается… Совершенно ничего нет достоверного - только зыбкость, всюду обещания постараться, но ни от кого ничто не зависит.

Каждый хочет куда-то уехать, каждый старается протаскать "своих", некоторые плачут. Беспрестанно отменяются решения, и возникают новые эвакуационные планы.

Сколачиваются группы, едущие неизвестно куда и на что. Потом все отменяется, потом вновь возникают какие-то разветвления, и в конце концов ничего нельзя понять. Буквально на моих глазах провалились возможности эвакуации группы писателей и жен писателей в Ташкент и Казань, Чистополь. Пока что мы каждый день ходим в Литфонд и все разузнаем. Попомню я русскую интеллигенцию, едри ее в дышло! Более неорганизованных, пугливых, несуразных, бегающих людей нигде и никогда не видал. Литфонд - сплошной карусель несовершившихся отъездов, отменяемых планов, приказов ЦК, разговоров с Панферовым и Асеевым и Фединым. Все это дает ощущение бреда. Каковы же все-таки последние новости нашего несчастного отъезда? Как будто опять начинает сколачиваться группа писателей, для которой сейчас ищут место эвакуации - не то Тамбов, не то Марийскую АССР, не то опять Татарию. Что-то такое в этом роде намечается - для тех, кто не уехал в Чистополь. Но даже если что-нибудь выйдет с образованием этой группы, если найдут место и сговорятся с местными властями, еще совершенно неизвестно, удастся ли нам попасть в эту группу или нет. Дело в том, что никто ничего не знает. Мне бы лично больше всего хотелось уехать в Среднюю Азию. Но опять-таки, вчера возможность отъезда в Ташкент провалилась. Асеев, Федин, Галкин, Морозов, Берестинский и т.д.
– все обещаются помочь, но они ничего - или почти ничего - не могут сделать. В общем, все как прежде, вилами на воде, и куда мы поедем, и поедем ли вообще, мы не знаем. С тех пор, как я приехал сюда - с 24-го - тревоги были, но таких бомбардировок, как 3 первые, не было. Спокойно сидел в бомбоубежище, но возможно, что скоро придется дежурить. Два раза встречался с Валей. Помню, как в Песках все время думал о ней. А встретился - менее сладко.

Все та же история: мечта доставляет более удовольствия, чем осуществление желания. Я лично предпочитаю такое счастье, которое вдруг бы свалилось на голову, без предварительного его смакования. Дело в том, что человек, мечтающий о счастье или сколачивающий его и мыслящий глубоко, всегда истощит это счастье и его возможности до того, как это счастье осуществится, - и когда желанное свершится, то радость свершившегося потускнеет по сравнению с мысленным предвкушением ее. La proie donnera moins de plaisir que l'ombre.1 Осязаемое счастье будет просто менее интересно потому, что сила мысли предвосхитила возможности восхищения - ведь восхищаешься перед необычным, а человек уже все - или главнейшее - силой своего интеллекта предвидел и прочувствовал заранее. Это не правило - даже для меня. Во всяком случае, с людьми - с взаимоотношениями с людьми - иногда бывает иначе - tant que l'homme1 является явлением разносторонним, способным к преобразованиям. Но если человек из целого куска, то конфликт процесса осуществления с свершившимся фактом выступает всегда на первый план - для меня. Об этом интересно писать - нужно только точно наблюдать за этими явлениями и набирать примеры из жизни. Позавчера был у Митьки и оставил для него записку от меня, которую передал дяде его - он поехал на дачу в Отдых.

Сегодня в 3 часа был у Митьки - но оказалось, что он приехал в Москву в 9.30 и больше не показывался. Разминулись, чорт возьми. И все из-за того, что у меня телефон выключен, а у него сломан из-за бомбежки. Я решил завтра - в воскресение - ехать к нему на дачу в Отдых. Предприятие во всех отношениях рискованное, потому что: 1) расписания поездов нет; 2) могут повредить дорогу, и тогда я застряну и не смогу или доехать, или вернуться; 3) Митька может сам завтра поехать в Москву, так что опять выйдет каша. Но я просил передать ему через домработницу, чтобы он приехал послезавтра в Москву, в понедельник, и что я к нему приду часа в 3. Так что если она ему это передаст сегодня или завтра, то он в Москву завтра не поедет. Ясно одно: сегодня в Москву он приехал в связи с моей запиской к нему, где я его торопил приехать в Москву, потому что собирался уезжать 26-го-27-го. Итак, завтра я к нему поеду. Авось все сойдет удачно: сяду в поезд и найду Митьку на месте, и дорогу не разбомбят. Купил книгу Грина. Болит голова очень. Последнее время мало ем.

Дневник N 10 28 июля 1941 года

Георгий Эфрон Позавчера - в ночь с 26-го на 27-ое - Москва вновь подверглась бомбардировке германских самолетов. Я стоял на чердаке дома, и были видны пожары и слышны гнусные взрывы бомб, сотрясавшие наш дом. Объективно - там стоять было очень страшно, но боялся я не особенно. Вчера был у Митьки на даче. Валери не купил - он, сволочь, хочет продавать лишь одну "Variйtй" - а я хочу обе. Ночевал у него же на даче. Говорили о том, что, вероятно, игрой судьбы мы будем разъединены на много времени, будем жить в разных местах и ничего не знать друг о друге. И вечный вопрос: les battra-t-on? Et quand? Oщ vivra-t-on? J'ai passй la nuit а sa datcha. Le matin on est venus ensemble а Moscou. Je verrai Mitia aprиs-demain.