Чтение онлайн

Так и оказалось.

В этом виде чувствовал себя более военным, собранным.

Любопытно, что ни одно старое движение уже не вязалось с этим новым внешним видом и мешало ему. Сначала было неудобно, непривычно, отвлекало, требовало специального на себя внимания (играл в костюме, не репетируя), потом, привыкнув, получил удовольствие. Стало ясно, что первый вариант костюма — ошибка.

Привыкнув, попробовал вернуть походку, что пользовал в том костюме и, главное, в тех туфлях с носками вверх — мягкую, плавную, кошачью, — и не смог. Все сопротивлялось.

Какую решающую роль играет тот или другой костюм, та или иная обувь…

Это разительно!

Вспомнился мне мой Кавалер ди Рипафратта.

Будучи одет и загримирован этаким «Фердинандом» [344] , я ничего не мог сделать с собой; оделся солдафоном с вывернутым кустом винограда, покрылся огромной простыней, наклеил усы, бороду, парик, дыбящийся во все стороны… и образ зажил во мне, засверкал всеми красками.

Шмыткин предложил начало разговора с Дездемоной (3-й акт) вести не заново, не в новом состоянии, решая серьезную задачу обороны Кипра, а все в том же — лучезарном, что оставила после себя Дездемона.

Попробую. Тут что-то есть…

«РАССВЕТ НАД МОСКВОЙ»

Спектакль кончился, и надо было его снять… Изжил себя и развалился… Якунина [345] вместо Раневской, Вера все еще без голоса, Холина [346] … Абдулова нет… Кстати, как-то страшно всем стало встречаться с Темяковым в гриме Абдулова… Народу-70 %.

1/VIII

«ОТЕЛЛО»

Последний в Киеве.

Зал набит так, что люди кругом стоят по стенам и в оркестре. В ложах… На улице конная милиция.

Спектакль шел хорошо. Мне игралось легко и сильно. Масса нового…

По окончании спектакля буря аплодисментов. Приветствия, речи представителей искусства…

(ИЗ ДНЕВНИКА РОЛИ ОТЕЛЛО)

Как богат, разнообразен, иногда мощен мир образов, а следовательно, мир актера, когда он постигает мироощущение своего героя, разных эпох, классов, образов разных авторов.

Конечно, нельзя ставить знак равенства между образом и актером во всех его делах, в жизни… Но что-то он в силах понять больше, чем другой, что-то он понимает глубже, чем остальные, что-то он знает больше в тайнах передачи этого большого, огромного…

Как бесконечно интересны Шаляпин, Качалов, Тарханов, Хмелев, Щукин, Бучма…

Скажете — это великие…

Великими они стали. А сколько рядом с ними было очень одаренных, но не ставших с ними вровень.

Да, они велики, но разве каждый из них представлял раньше то, чем стал. А Москвина совсем не признавали, а о Станиславском мне рассказывала жена Поленова [347] : «Мамонтов [348] вот был гений. Он за что ни брался, все у него получало отпечаток его огромного дарования, а Костя… Костя у нас считался всегда прежде всего человеком пытливым, упорным…»

Очевидно, своим огромным трудом и трудом других людей они стали такими, трудом растили и мир своей души и палитру выражения ее.

Наблюдаешь иногда за актером, обладающим доходчивой и убеждающей (к сожалению) «свободой», и видишь, что эта «свобода» диктуется не жизнью образа, а тем, что актер обладает… развязностью, которая похожа на «независимое поведение» на сцене.

Когда это только развязность, это еще полбеды, но когда развязность переходит, а это почти закономерное развитие развязности, в сценическое нахальство — это уже бедствие.

…И ведь как это искусительно, соблазнительно, так манит, что на этот крючок попадают не бесталанные только, а и одаренные.

Не стремимся играть «вернее», а все бьем на то, чтобы всеми силами «заметили»… Выходим возможно ближе к зрителю, поворачиваясь к партнеру и пр. Все это вместо того, чтобы искать правду чувства, мыслей, чтобы действовать, действовать, действовать.

А насколько это увлекательней, интересней, уж я не говорю, что все это на пользу познания жизни вообще.

4/VIII

ДНЕПРОПЕТРОВСК

Город, с которым у меня связаны одни из первых гастролей студии п/р Завадского. Молодость.

Театры — плохие, как и в то время. Город был разрушен на 65 %. Но жизнь Советского государства влила кровь и в этот город, и он почти не несет на себе признаков разрушения, страшного периода жизни нашей.

Характерно, и это бросается сразу в глаза, что город — рабочий и молодой. Молодежь всюду, на улицах, в театре, на станциях Днепра, всюду, во все время дня и ночи.

5/VIII

Человек человеку рознь.

Эпоха отличается от эпохи, народ одной эпохи — от народа другой, национальность от национальности, представитель одного класса от другого и т. д.

Другое дело, когда ищешь общее, объединяющее людей, но и в этом общем всенепременно каждый будет отличаться от другого.

Как же обедняет актер себя, если говорит об одном и том же из пьесы в пьесу, из роли в роль, из года в год… и только о том, что он есть сам актер.

А какое увлекательное разнообразие несет в себе человек — один, другой… и какие беспомощные их отображения-функции мы встречаем в драматургии, театре, кино. Как велик и интересен образ современного человека. Как он нов, и какое вялое, безликое, общее представление несем мы о нем в искусстве. Он только и отличается один от другого, в лучшем случае, усами или костюмом, но и то рискованно: реперткомовцами усы или нос рискуют быть признанными не типичными.

Конечно, при таком общем выражении содержания, не только не отличишь одного от другого — …но и не откроешь разных точек зрения на мир и жизнь…

Можно свести пребывание на сцене до «узкой специальности», но меня это никогда не увлекало и не убеждало.

Я видел великолепных актеров такого толка, но меня они увлекали на одну-две роли, дальше они мне не были интересны.

Так было со второй ролью Остужева — Уриэль Акоста [349] .

Так было, когда я смотрел некоторых актеров МХАТ и т. д.

Так — замечаю — надоедают некоторые актеры кино. И это не мое только мнение, я это слышу в народе. Очевидно, поэтому так быстро сходят великолепные актеры кино в Америке.