Чтение онлайн

Он выпил водки у киоска, потом у другого выпил пива. Хотелось пойти куда-нибудь, к кому-нибудь, кто ждет, кто любит, кто может выслушать и посочувство­вать. Но к кому? Выпить — сотни приятелей найдутся. Стоит мигнуть — мало ли женщин ринется навстречу? А вот сейчас — к кому пойдешь?..

Один человек мог стать для него всем — домом, со­вестью, отрадой. Потерял. И к этому не надо даже при­трагиваться мыслью. Отрезано. «Мне было очень горько когда-то, но потом я поняла истинную ценность всего, и человек, которого я полюбила...», «Чем больше и щедрее человек отдает, тем он становится богаче. А кто печется только о себе, кажется мне бедняком. Вы по­нимаете ли, что можно думать о ком-нибудь, кроме себя?» «Я вам запрещаю писать и звонить...» От этого телефоны стали как мины, дотронешься до трубки — взо­рвется. Нет, об этом не надо думать, совсем не надо ду­мать, прикасаться к этому нельзя. «Я вам запрещаю...»

Так что же делать? Работать помаленьку, жениться на какой-нибудь кроткой, влюбленной девушке, которая будет лелеять и сочувствовать, жалеть и восхищаться, считая, что лучше ее мужа нет человека в мире? На Вале хотя бы. Наивная глупышка с восторженным, за­мирающим личиком. «Не Валя, а Валентина Федоров­на» — ишь ты! А если прийти и сказать: люблю, выхо­ди замуж, — обрадуется и выйдет… «Оно избавило меня от ошибки». Искренне ли она тогда сказала — или для острастки, из гордости? Все-таки нехорошо с нею получилось, нехорошо!

Он выпил еще пива в киоске возле заводского жило­го городка. Свернуть налево, пройти два корпуса и пу­стырь, — и можно постучаться в знакомую квартиру. Любимов еще на заводе. Алла Глебовна разахается, заулыбается, выскочит в соседнюю комнату, чтобы напуд­рить нос и подкрасить губы. Но на кой дьявол ему это нужно?

Или пройти мимо нее и постучаться к Ане? «Аня, мне чертовски кисло, можно мне вытряхнуть душу и вместе с вами отобрать: что там — мусор, а что — при­годится?» Она — товарищ, она скажет: «Давайте тря­сите».

Ну да, а завтра все узнает Полозов! Весь свет ви­дит, куда у них идет дело; только им двоим кажется, что они здорово скрывают свои отношения. Ну что ж... совет да любовь! Интересно, что думает об мне Поло­зов? И что он посоветовал бы, если б поговорить с ним начистоту? Только, бог знает почему, никогда у меня не выходит дружеская откровенность с мужчинами. Отто­го, что женщины отзывчивее и готовы все понять и при­нять? Или оттого, что я нравлюсь женщинам и поэтому перед ними не стыдно обнажать душу? А только разве я перед ними когда-нибудь обнажал душу?

Молодая женщина вышла из продовольственного ма­газина и пошла по улице в нескольких шагах впереди Гаршина. Он загляделся на ее ноги, когда она спуска­лась по ступенькам, — стройные, красивые ноги. Потом он окинул ее всю оценивающим взглядом, и ему понра­вилась ее гибкая спина, ее гладкая прическа, ее поход­ка, ее простое, облегающее фигуру платье.

Он прибавил шагу, чтобы заглянуть женщине в лицо.

— Аня! — закричал он, расхохотавшись. — Вы мне здорово понравились со спины!

— Вы можете снова отстать, Виктор, чтобы не раз­очаровываться, — сказала Аня.

Ее лицо тоже понравилось ему, — она похорошела за последнее время.

Она прижимала к себе маленький кулек, до стран­ности маленький.

— Держу пари, что вы купили сто грамм леден­цов, — сказал он и взял ее под руку. — Можно?

— Можно, — сказала Аня, позволяя ему вести себя и чуть отстраняя локоть, как делают женщины, когда спутник им совершенно безразличен. — А пари вы про­играете. Это горох.

— Горох?

— Да. Сто грамм.

— На кой вам черт сто грамм гороху?

— Черт здесь ни при чем. На пуговицы.

— Хо-хо! «Дайте мне сто грамм гороху на платье» — так? Куда вам столько пуговиц?

— Пуговиц мне нужно двадцать, но не все горошин­ки хорошей формы. Их обтягивают шелком, и получают­ся круглые пуговки того же цвета, что и платье.

— А платье какого цвета?

Она засмеялась.

— Вам это очень важно? Белое шелковое. Юбка по­кроя клеш, верх гладкий, по фигуре. Вырез маленький. Застежка на спине. Что вы еще хотите узнать?

Было истинным отдыхом говорить с нею о пустяках.

— Если застежка на спине, Анечка, нужен подруч­ный, чтобы застегивать эти горошины.

— Да, — твердо сказала Аня.

— Понятно.

Она свернула налево, в боковую улочку, к своему дому. Сейчас она скажет: «До свидания, Виктор», — и уйдет обтягивать горошины белым шелком.

— Аня!

— Что?

— Мне здорово кисло сейчас, Аня. Можете вы по­тратить на меня немного времени?

— Могу.

Она остановилась. Видимо, соображала, как лучше поступить — звать ли его к себе или беседовать где-либо в другом месте.

— Зайдемте в парк. Заодно подышим воздухом.

Значит, сообразила, что звать к себе рискованно — вдруг засидится.

— В парк так в парк. Давайте ваш горох, положу в карман. Карман не дырявый, если рассыплется — со­берем.

Они прошли в парк и сели на одну из первых скамеек. На юру. Такую скамью может выбрать только женщи­на, которая торопится уйти от неинтересного спутника.

Впрочем, как только он заговорил, Аня заинтересован­но повернула к нему лицо.

Если бы он перед тем не выпил, он никогда не стал бы так откровенничать. Он горячо, путано и самолюби­во рассказал ей, что с ним произошло и как глупо все сложилось. Из этого путаного рассказа Аня уловила только, что он один, что надежда на покровительство Михаила Петровича не оправдалась и что Гаршин не­много пьян — ровно настолько, чтобы не притворяться беспечным счастливчиком.

— Ну, что вы скажете? — спросил он, докончив свою жалобу.

— Мне кажется, Витя, что вам надо определиться.

— То есть?

— Определить, кем вы хотите быть. Если вас тя­нет наука — не научное звание и жалованье, а научная работа, — возьмите интересную локальную тему, как со­ветует Савин, и работайте. И опять-таки определите, в какой области вам хочется работать. Действительно ли вас интересует именно технология? Или вам казалось, что в этой модной теме легче добиться успеха?

Не отвечая, он передернул губами и подсказал:

— А если не тянет наука?

— Тогда скажите себе, что вы будете развиваться как инженер, производственник. И сделайте выводы.

— Какие?

— А такие, Витя, что... Не сердитесь, но вы же та­лантливый и живой человек, — это не только мое мне­ние, Михаил Петрович говорит то же самое, — а рабо­таете вы на сорок процентов, амортизации боитесь, что ли?

Он все-таки рассердился:

— Ну, знаете ли, Аня! Может быть, когда вы перей­дете наконец из своего детдома на производство, вы ока­жетесь лучшим инженером, допускаю, но на обеих тур­бинах я крутился как белка в колесе, и...