Чтение онлайн

— Так ведь и иудеями они будут править, если придут.

— Вовсе нет. Иудеям они будут платить, и иудеи будут жить очень хорошо.

Хелье засмеялся.

— Ничего смешного, — отрезал Яван, строго глядя на Хелье. — То есть, конечно, это смотря для кого. Все это придумали иудеи, и печенегов привели тоже иудеи.

Дир вздохнул.

— Это он доказывает, что иудеи будут править всем миром, — объяснил он Хелье.

— Уже правят! — возразил Яван, усмехаясь, с превосходством повсященного в голосе. — Давно правят. С тех пор, как Римскую Империю развалили. А наша местная сволочь по имени Добрыня получает от них крупные суммы, хотя доказать ничего нельзя.

— Про Добрыню я слышал, что он… — начал было Дир.

— Это не важно, что ты слышал. Хуже не придумаешь того, что есть на самом деле. И ведь все его в Киеве ненавидят, а ему хоть бы что.

По большому счету, Хелье было все равно, кто правит миром.

— Много ли в городе шапаров? — спросил он.

— Кто такие шапары? — удивился Яван.

— Яван шутит, — сообщил Дир.

— Шучу? — Яван удивленно посмотрел на него. — Нисколько я не шучу. Я вообще считаю, что шутить — праздное, бессмысленное занятие. Кто такие шапары, ответит мне кто-нибудь, или нет?

— Греки, — объяснил Хелье.

— Греки! — удивился Яван. — И кто же их так называет, будь любезен?

Хелье посмотрел на Дира.

— Все, — сказал Дир.

— Не знаю, — Яван нахмурился. — Может, в Ростове их действительно все так называют. У нас их называют бизаны.

— Где это у вас? — неприязненно осведомился Дир.

— В Киеве.

— В Киеве! — презрительно сказал Дир.

Хелье не интересовали лингвистические нюансы.

— Много их в Киеве? — спросил он. — Бизанов, шапаров, ну, в общем, греков — много?

— Представь себе, в Киеве, — подтвердил Яван, глядя в упор на Дира. — Ростовчане могут говорить все, что им угодно, но все они завидуют Киеву!

— Было бы чему завидовать! — возразил Дир.

— Ответь на вопрос! — потребовал Хелье.

— Есть чему завидовать, есть, — заверил Дира Яван.

— Вопрос!

— Какой вопрос?

— Много в Киеве греков?

Яван нехотя посмотрел на Хелье.

— Много, — и снова повернулся к Диру. — Если в Киеве так плохо, а в Ростове так хорошо, чего ж это столько ростовчан здесь околачивается?

— В дружине служат, — объявил Дир.

— Какая дружина, что ты мелешь! — Яван обидно засмеялся. — Голь перекатная голоарсельная, какие-то полу-холопья, только и смотрят, как чего украсть. Кто ж это ростовчанина в дружину возьмет!

— Ты не забывайся! — рассердился Дир.

Хелье положил ему руку на плечо.

— Тише… Сейчас не до того, — многозначительно добавил он, глядя Диру в глаза.

Дир сообразил, что речь идет о государственном деле.

— А чего он гадости говорит! — все-таки возмутился он, остывая. — Все киевляне одинаковы — что ковши, что межи! Спесь на ровном месте.

— Киев не на ровном месте, — заметил Яван насмешливо. — Холмистое место.

— А будешь оскорблять — сделаем ровное! — парировал Дир. — Всем Ростовом придем и сравняем!

— Угомонись сейчас же! — прикрикнул на него Хелье. — Мне не до глупостей нынче!

Дир замолчал, но было видно, что он очень расстроен и обижен.

— Где останавливаются в Киеве греки? — спросил Хелье.

Яван, забавляясь, смотрел на друзей.

— А где попало, — сказал он легкомысленным тоном. — По всему городу. Ушлый народ. Не такие умные, как иудеи, но тоже ушлые. Не будь иудеев, миром бы правили именно греки.

Две комнаты были отведены дорогим гостям. Дир занял большую, загнал в нее обеих своих сожительниц, и запер снаружи на засов — по, возможно, ростовскому обычаю. После чего он отбыл хлопотать о должности ратника в киевской дружине. Хелье посидел в отведенной ему комнатке на кровати, поразглядывал из окна Днепр, а потом пристегнул сверд, накинул сленгкаппу, и тоже вышел. На улице был яркий киевский полдень в конце апреля.

Если специально ищешь кого-то в большом городе, то вряд ли найдешь. На знакомых всегда натыкаются между делом. Дело, впрочем, у Хелье было. Правда, состоятельность предложения Ингегерд в жены старому князю Владимиру представлялась ему сомнительной, но тем не менее, он решил посмотреть, что к чему, как устроен в Киеве детинец, а заодно посетить и изучить Десятинную Церкву.

Киев не Сигтуна и не Новгород, еще раз убедился Хелье. Хотя бы из-за масштабов. Подъем к Десятинной занял около часа.

По пути ему встретилось много разного народу, всех мастей и сословий, мужчин и женщин, свободных и не очень. Как и в Новгороде, женщины держались независимо. Поражало количество лошадей и повозок — улицы кишели конниками и экипажами, открытыми, крытыми, с украшениями и без, грубой отделки, изящной отделки. Возможно, решил Хелье, близость Азии дает себя знать. Лошади — родом из Азии, не так ли. Куда ни посмотри — везде лошадь. В самой Азии наверное вообще ступить некуда, столько навоза кругом.

Также очень скоро Хелье уяснил, что одежда его привлекает внимание богатой молодежи, и внимание это было весьма нелестным. Богатые молодые киевляне одевались, на взгляд Хелье, слишком пестро — но дело было не в этом. Сленгкаппы и сапоги молодых мужчин были явно тонкой работы, явно новые (возможно, здесь одевали новую сленгкаппу чуть ли не каждый день), сочетание цветов тщательно подобрано, покрой изящный. По сравнению с этой молодежью, прохаживающейся группами по улице, Хелье выглядел смешным провинциалом — в своей купленной у второго волока, с чужого плеча, одежки. Хелье смутился и на взгляды старался не отвечать.

И очень много нищих. В Сигтуне нищих было ровно десять душ, всех их знали поименно, иногда подкармливали, или отмахивались от них, а они не обижались. В Риме нищих было больше, но не намного (хотя возможно Хелье, которому к моменту паломничества в Рим было девять лет, просто их не замечал). Здесь, в Киеве, нищих было огромное количество. И все просят денег, некоторые агрессивно. Денег у Хелье было — полугривна, которую он взял у Дира на непредвиденные мелкие расходы и обещал вернуть несмотря на дировы протесты. Выданное Олофом лежало на дне Балтики, и с тех пор Хелье одевался, ночевал, и столовался за чужой счет. А ведь два месяца уже прошло. Осознав это, Хелье подумал — а чем я, в таком случае, отличаюсь от нищего? И решил, что отличается тем, что у него есть дело, не имеющее отношения к собственно пропитанию. Даже два дела. Одно личное, другое государственное. Он с гордостью посмотрел на лошадь, волочащую в гору повозку с людьми и товаром. Лошади его гордость была ни к чему, она бы предпочла морковку. Морковки не было, и лошадь прошла себе дальше с таким видом, будто ничего другого от этого гордеца со свердом изначально и не ожидали. Хорошо мол еще, что не вознамерился ее оседлать и заставить ее скакать очень быстро куда-нибудь. Там, куда люди заставляют скакать лошадей, обычно совершенно нечего есть, кроме старого овса в стойле.

Внутри каменной церквы было просторно и по-византийски пестро. Всюду поблескивало золото, а лавицы отсутствовали. Да, вспомнил Хелье, в византийских церквах стоят, либо на ногах, либо на коленях. Иногда ложатся, как язычники или конунг Давид, пузом на пол. Сняв шапку, он подошел к алтарю, встал на колени, и прочел, прикрыв глаза, молитву из Нагорной Проповеди.

С детьми легче контактировать, чем со взрослыми, если умеешь.

Какой-то дядька со свердом, не очень старый еще, вперся прямо к алтарю, и только перед алтарем снял шапку. Илларион, повидавший уже местного священника Анастаса и передавший ему поручение Ипполита, вышел из угла и произнес сурово: