Чтение онлайн

Удовлетворенный Галилей поспешил в конце июня покинуть Вечный город, прежде чем подцепит чуму или у него начнется приступ малярии, спровоцированный летней жарой. Он обещал отцу Риккарди, что внесет все необходимые исправления дома, в Беллосгвардо, а осенью привезет в Рим новый вариант книги.

«Будь на дворе иное время года, я остался бы до выпуска книги, - объяснял он в письме своему генуэзскому другу, - или передал рукопись князю Чези, который проследил бы за всем от моего имени; но князь был болен и, что еще хуже, как я теперь понимаю, уже тогда находился на пороге смерти»[55].

В самом деле, добрый князь Чези скончался 1 августа, в возрасте 45 лет, от заболевания желчного пузыря. С его смертью практически закончила свое существование Академия-деи-Линчеи, а Галилей понял, что теперь ему придется самостоятельно заняться всеми делами, связанными с изданием «Диалогов». Он надеялся избежать многократных поездок в Рим и обратно, а потому счел за благо получить разрешение на публикацию у местных властей в Тоскане.

Однако прежде, чем он начал осуществление этого плана, до Милана и Турина докатилась смертоносная чума, которая весь следующий год медленно распространялась на юг, в сторону Флоренции. Вскоре перепуганные итальянцы по обе стороны реки Арно начали хоронить первые жертвы эпидемии, и умерших становилось все больше и больше. В числе первых в Беллосгвардо умер один из ремесленников, работавших у Галилея, стеклодув; на коже его выступили черные пятна, а в паху и подмышками вздулись гнойные бубоны.

XVIII «Поскольку Господь наказует нас такими розгами»

Возлюбленный господин отец! Я крайне встревожена и обеспокоена, воображая, какое огорчение должна была причинить Вам внезапная смерть Вашего несчастного работника. Я полагаю, что Вы воспользуетесь всеми мерами предосторожности, чтобы защититься от сей опасности, и я страстно умоляю Вас приложить все силы в этом направлении; я, кроме того , знаю, что Вы страдаете болезнями, сопоставимыми степени угрозы с нынешней угрозой, вот почему я обещаю не слишком печалить Вас рассуждениями о недугах. Но при всем уважении и дочерней привязанности я заклинаю Вас добыть самое лучшее лекарство, каковым является милость благословенного Господа, даруемая через покаяние и сокрушение сердечное. Это, без сомнения, самый ценный медикамент не только для души, но и для тела: потому что если считается, что жить счастливо - значит получить непременное условие, чтобы избежать заразной болезни, то разве не является величайшим счастьем, которое мы можем обрести в жизни, радость, даруемая чистым и спокойным сознанием?

Совершенно определенно, что когда мы обладаем этим сокровищем, то не боимся ни опасности, ни смерти; а поскольку Господь наказует нас такими розгами, мы пытаемся, с Его помощью, пребывать в готовности переносить удары столь могущественной руки, которая, великодушно даровав нам настоящую жизнь, сохраняет за собой власть лишить нас ее в любой момент и по любой причине.

Прошу Вас, господин отец, примите эти слова, предложенные от преисполненного любовью сердца, и помните о том положении, в котором, по Божьей милости, я нахожусь, потому что стремлюсь войти в иную жизнь, так как каждый день я вижу, какой суетной и жалкой является эта: в смерти я прекращу грешить против благословенного Бога и очень надеюсь, что смогу там молиться еще усерднее за Вас, возлюбленный господин отец. Я не знаю, возможно, это мое делание слишком эгоистично. Я молю Господа, который все видит, обеспечить Вам Его сострадание, которое я не умею правильно испросить по своему невежеству, и даровать Вам ист инное утешение.

Все мы здесь находимся в добром здравии, кроме сестры Виоланты, которая потихоньку угасает; и хотя мы обременены скудостью и нищетой, кои стали нашим повседневным жребием, но все же нам не приходится страдать телесно благодаря помощи Божьей.

Я очень хочу знать, получили ли Вы ответ из Рима касательно пожертвований, которые просили для нас.

Синьор Корсо [брат сестры Джулии] прислал нам шелка, и мы с сестрой Арканжелой получили свою долю.

Я пишу Вам в седьмом часу и прошу извинить меня, если сделала ошибки, потому что днем я и часа не могу найти для себя; ведь в дополнение ко всем прочим обязанностям я теперь должна учить грегорианскому хоралу девочек, а по распоряжению Мадонны отвечаю и за ежедневное руководство хором: сие стало для меня весьма затруднительным, ибо я плохо знаю латинский язык. Конечно, эти занятия мне очень нравятся, если бы только не приходилось работать без остановки; однако в этом есть и свои преимущества: я и четверти часа не сижу теперь в праздности. Кроме того, мне нужно спать, чтобы голова оставалась ясной. Если бы Вы научили меня секрету, известному Вам, возлюбленный господин отец, как можно спать так мало, я была бы очень благодарна, ибо семь часов сна кажутся мне слишком большой потерей времени.

Не буду больше ничего говорить, чтобы не утомлять Вас, добавлю лишь, что посылаю Вам привет и любовь от себя и наших обычных друзей

Писано в Сан-Маттео, октября, 18-го дня, в год 1630-й от Рождества Христова.

Горячо любящая дочь,

Сестра Мария Челесте

Маленькая корзинка, которую я Вам недавно присылала с выпечкой, принадлежит не мне, а потому я хотела бы получить ее назад.

Советы сестры Марии Челесте молиться и каяться перед лицом чумы вполне соответствовали распространенным взглядам той эпохи. Молитвы добавлялись непременно к большинству доступных способов лечения, включавших кровопускание, прикладывание к вискам и запястьям кристаллов мышьяка, а к сердцу - маленького мешочка с драгоценными камнями; мази в то время изготовлялись из экскрементов животных, смешанных с горчицей, толченым стеклом, скипидаром, ядовитым плющом и луком. Ценность исповеди и покаяния обретала новые высоты в моменты эпидемий, ведь если чума поражала человека, у жертвы зачастую уже не оставалось времени на последнее причастие.

Первым симптомом обычно было вздутие лимфатических узлов подмышками или в паху. Эти большие, болезненные, заполненные гноем шишки, называемые бубонами, и дали болезни название «бубонной чумы». Разного размера, от ядрышка миндаля до апельсина, они становились главным объектом внимания докторов, взгляды которых расходились: одни признавали необходимым прижигать бубоны раскаленным железом или золотом, а затем покрывать рану капустными листьями; другие врачи предпочитали вырезать бубоны острым лезвием, они отсасывали кровь, а потом прикладывали с каждой стороны по три пиявки, прижимая их сверху расчлененным голубем или еще бьющимся в конвульсиях разрезанным петухом. Если их не трогать, бубоны росли день ото дня, пока не лопались сами, вызывая мучения, непереносимые на пороге смерти.

Поскольку лишь немногие из заразившихся чумой имели шанс выжить, появление бубонов становилось практически смертным приговором. Температура резко поднималась на первой же стадии заболевания, в течение считанных часов; лихорадка сопровождалась рвотой, болью во всем теле - казалось, что оно горит в огне или в него вонзают множество иголок; у больного начинался бред. Вскоре на коже появлялись волдыри и темные пятна, вызванные подкожными кровоизлияниями. Смерть наступала через неделю, если только болезнь не проникала в легкие, в таком случае больной кашлял с кровью, изо рта шла пена, и жертва погибала за два-три дня - успев, однако, за это время заразить окружающих через мельчайшие капли, разлетавшиеся по воздуху и вдыхаемые ничего не подозревающими людьми.

Чума распространялась со скоростью пожара. Заразиться можно было также через одежду или другие вещи больного. Когда болезнь настигала одного члена семьи, обычно за ним следовали и остальные, и вскоре все оказывались захороненными в полях, как предписывал закон Флоренции, запрещавший приносить тела погибших от чумы на церковные дворы.

Итальянцы знали чуму как старинного врага, периодически отступавшего, но никогда не побежденного. Во время самой страшной эпидемии, с 1346 по 1349 г - как считается, погибло 25 миллионов человек, примерно треть тогдашнего населения Европы, Северной Африки и Ближнего Востока.

«О, счастливые поколения, - восклицал поэт Франческо Петрарка, когда Черная Смерть разлучила его с возлюбленной Лаурой, - те, кому не придется пережить такое бездонное горе, кто сочтет наши свидетельства баснословными преувеличениями»[56].

После пандемии XIV века чума каждые несколько лет возвращалась то в один, то в другой регион, по какой-то непонятной прихоти, словно настойчивое напоминание о муках ада.

К началу XVII века европейцы накопили немалый опыт, чтобы понять: скопление мертвых крыс на улицах и в домах является предвестником болезни. Однако причины ее распространения оставались загадочными. Люди продолжали винить в чуме болотные миазмы, полнолуние, расположение планет, голод, рок, нищих, проституток или евреев. За двести лет до открытия бактериальной природы заболевания никто не осознавал, что причиной чумы являются микробы, которые живут на вездесущих черных крысах2. Когда умирала больная крыса, проголодавшиеся блохи, ранее обитавшие на ней, перескакивали на других животных или на оказавшихся поблизости людей. Поглощая зараженную кровь, блохи переносили болезнь, внедряя ее в организм при следующем укусе. Возбудители чумы быстро размножались в крови нового носителя, и процесс развивался, пока инфекция не захватывала все тело, затрагивая жизненно важные органы, вызывая повреждение почек, сердца, геморрагию кровеносных сосудов и смерть в результате септического шока. (Ранее мы упоминали о том, как Галилей, рассматривая блоху под микроскопом, назвал ее «совершенно чудовищной», что справедливо отражает не только ее внешнее уродство, но и смертоносную сущность, хотя сам ученый, разумеется не имел понятия о роли крошечного существа в распространении чумы.)

А пока крысы беспрепятственно разносили повсюду чуму (в том числе и в трюмах кораблей), люди прятались по домам - от страха и в силу общественных установлений, ограничивавших передвижение граждан. Дож Венеции ввел первый в истории официальный карантин в 1348 г., после того как уровень смертности от чумы в городе составил шестьсот человек в день. Городской совет, стремясь изолировать прибывающих с Востока, принял решение, что срок изоляции должен составлять сорок дней - по-итальянски «quaranta giorni», откуда и произошло слово «quarantine» (карантин), - потому что Христос ушел в пустыню, в уединение, именно на сорок дней.