Чтение онлайн

Он был вынужден бесславно вернуться в Рим, окруженный довольными усмешками своих недругов. А так как он принял на себя роль папского легата, в Англии он был объявлен предателем короля и своей страны. Он со всей силой страсти отметал это обвинение, заявляя, что в его намерения вовсе не входило попытаться свергнуть Генриха и что он просто хотел обеспечить успех движению пилигримов, чтобы Англия вновь воссоединилась с папством. Но обвинение в государственной измене было необычайно удобным пунктом, который невозможно было отвергнуть так просто. Для короля и всех тех, кто поддерживал новую церковь, Реджиналд стал дважды приговоренным к смерти негодяем, но Мария и истинные приверженцы старой веры видели в нем героическую фигуру.

Из сумятицы мыслей ее вырвало наклонившееся над ней лицо отца, почти прижавшееся к ее лицу, и его агрессивный голос:

— Ты мне так ничего и не ответила. Ты не считаешь нашего распрекрасного молодого Реджиналда предателем?

И она дала ему ответ, которого он и ждал. («О Реджиналд, прости меня, я предала тебя так же, как предала и всех других, как святой Петр предал Христа…»).

Заставив ее унизиться, король заметно повеселел, подарив ей даже подобие дружеской улыбки.

— Мария, я так счастлив, что мы поговорили в открытую и что ты отворила мне свое сердце. Если и есть единственная вещь, к которой я испытываю отвращение, то это лицемерие в людях. Во мне его нет ни капли. А то, что говорят обо мне мои министры, это чистой воды критиканство. В Совете они докучают мне: «Сир, вы так честны и откровенны, что все время ставите себя в невыгодное положение по сравнению с вашими врагами, которые наделены меньшей честью. Научитесь лицемерить с послами при вашем дворе». Но я отвечаю им: «Я избегаю говорить на двух языках сразу. Я не могу говорить или вести себя по-другому, кроме как прямодушный англичанин». Я простой, откровенный человек, Мария, и это все, что я есть. Простой, прямодушный человек. — Он со вкусом обкатывал эту фразу на языке.

В абсолютной тишине, последовавшей за этим чудовищным саморазоблачением, Мария облизнула губы. Она слышала, как во дворе лают собаки. Господи Боже, если бы только она могла поменяться с ними местами, этими счастливыми собаками, резвящимися на свободе! Когда король наконец благосклонно разрешил ей уйти, голова у нее разламывалась.

Начиная с сентября королева почти безвыездно жила в своих апартаментах в новом крыле Хэмптон-Корта. Ей предстояло оставаться там вплоть до рождения ребенка. Она была заперта, как в тюрьме, словно окруженный ореолом славы заключенный государственного значения, в соответствии со сложившимся порядком. Погода стояла мягкая, и бледное треугольное лицо Джейн со страстной надеждой выглядывало из окна, с тоской взирая на медовую теплоту солнечных лучей и золотистое убранство ранней осени и завидуя простым смертным, которые могли вволю наслаждаться лаской солнца и бродить под деревьями среди живописных цветочных клумб.

Генрих старался, как мог, поддержать ее совсем упавший дух, являя собой прямо-таки неиссякаемый источник благодушия и радостных забот. На самом же деле его поведение было скорее сродни поведению режиссера, который в течение многих месяцев готовил небывалое представление и сейчас, когда публичное его представление почти готово, больше всего был озабочен тем, чтобы исполнительница заглавной роли, звезда, от которой зависел весь успех, справилась со своими нервами.

На этот раз у Генриха не было никаких сомнений относительно пола ребенка, за здоровье которого ежедневно молились тысячи людей. Ему не требовалось предсказаний астролога или гадалки. Он свел в могилу двух жен и объявил незаконнорожденными двух собственных дочерей в ожидании рождения сына и теперь мог поклясться на кресте, что на свет появится именно наследный принц! Он уже заказал именной орден Подвязки для своего будущего сына и заготовил текст специальной декларации по случаю его рождения, в котором оставалось только проставить дату.

В один из этих дней в Хэмптон-Корте появился Томас Сеймур, решивший нанести хотя бы краткий визит своей сестре, к чему его обязывало положение, но, застав рядом с нею Марию, он засиделся надолго, проявляя по отношению к ней столь повышенное внимание, что в конце концов смущенной Марии пришлось выйти под надуманным предлогом поиска ниток для вышивания. Когда они остались одни, королева нерешительно проговорила:

— Томас, ради твоего же благополучия прошу тебя быть осторожным.

— Разве это преступление — стремиться подняться на вершину? Тебе, дорогая сестричка, удалось это проделать с большим успехом, которому мы все завидуем.

— Может быть, и так, но в моем случае все было иначе, — запротестовала Джейн. — Меня на эту вершину вознесли. А ты хочешь ворваться на нее сам. Прошу тебя, учти, точки опоры очень уж ненадежны. Можно и поскользнуться… и тогда костей не соберешь.

Он беззаботно пожал плечами, и она поняла, что абсолютно бесполезно пытаться пробить толстую броню его самодовольства. Ощупью, часто учась на собственных ошибках, Джейн за время своего краткого замужества кое-что поняла в своем супруге. И теперь она была твердо уверена, что, как бы сам король ни унижал достоинство своей дочери, он не позволит делать это никому другому, ибо они оба все-таки были Тюдорами. И если какой-нибудь мужчина позволит себе бросить на Марию дерзкий взгляд, его ждет суровое наказание, пусть он даже занимает привилегированное положение брата королевы. К тому же в мозгу Генриха постоянно обитала мысль о том, что вопрос об очередности престолонаследия мог опять стать открытым, стоило Марии выйти замуж, и это еще больше распаляло его.

Томас стоял у окна, на фоне которого отчетливо вырисовывалась его великолепная фигура. Лучи заката пробивались через мелкие стекла свинцового переплета, окрашивая его обычно каштановые волосы в медный цвет. Джейн вдруг охватило чувство настоятельной необходимости что-то немедленно предпринять, как будто приподнялся уголок покрывала, скрывающего будущее, и из-под него выглянуло мрачное предупреждение о чем-то нехорошем, что ждет впереди. Она заговорила с мольбой в голосе, как многие годы назад, когда она умоляла маленького Томаса отказаться от какой-нибудь безрассудной затеи, неизбежно сулившей ему ничего, кроме неприятностей и наказаний:

— Маргарет Дуглас ни больше ни меньше, как племянница короля. Но, когда Томас Говард по глупости связал себя с нею брачным контрактом, он очутился в тюрьме. — Голос ее упал до шепота: — И я слышала, что ему никогда не выйти оттуда живым.

— Или мертвым, — беззаботно улыбнулся Томас. Он запустил пальцы в маленькую, только начавшую отрастать бороду. — Говард растяпа, как и все его семейство. Так что не пытайся запугать меня его примером. Твой брат не так безголов, как он.

— Тогда зачем подвергать себя опасности, стремясь получить невозможное, когда вокруг так много легкой добычи, которая без труда и без всякого риска может стать твоею?

— «Без риска» пусть останется седобородым старикам, греющим дряблые кости у огня, — усмехнулся он. — Я буду искать такой жизни, когда руки скрючит паралич. — Он с чувством превосходства потрепал ее по плечу. — Джейн, займись собой и думай лучше о тех прекрасных племянниках, которых ты подаришь мне. Их дядя вполне способен сохранить на плечах свою голову.

Джейн неотрывно смотрела ему вслед, когда он уходил, чувствуя, что ее страхи за него отошли на второй план, уступив место возмущению. Видишь ли, подавай ему прекрасных племянников! Она тяжело пересекла комнату и взяла в руки металлическое зеркало. В нем отразилось осунувшееся, больное лицо. Беременность трудно давалась ей, но до сих пор она воспринимала непрекращающуюся тошноту и полную потерю сил как неизбежное зло, ждущее любую будущую мать. Теперь же в ней вспыхнул маленький, пока еще слабый, огонек несогласия с этой невыносимой жизнью. От нее ждут, что она будет подвергаться этой бесконечной пытке год за годом без перерыва, без отдыха, пока все детские комнаты в королевском дворце не будут заполнены до отказа.

Но если бы воспроизведение потомства выпало на долю мужчины, то все колыбели мира были бы пустыми! Ужаснувшись тому, что ей в голову могла прийти такая ужасная мысль, Джейн обратила взгляд на кучу детских вещей, искусно вышитых Марией. Через несколько недель на свет появится их владелец, но, как ни странно, мысли об этом событии вызвали в королеве один из тягостных приступов меланхолии, которые были незнакомы просто Джейн Сеймур. Ее сын будет принадлежать к тому поколению, которое никогда не увидит монаха, одетого в сутану с капюшоном, или толпу пилигримов, бредущих к каким-то святым местам. Он будет жить в странном новом мире, так отличном от того, каким он был во времена детства его матери.

Церковник тогда занимал в нем возвышенное, обеспеченное положение, которому все завидовали. Святой папа римский был недоступной, но всемогущей фигурой. Колокола аббатств и монастырей беззаботно звонили по всей Англии. Теперь их голоса замирали один за другим. Скоро не останется ни одного, чтобы призвать человека к поклонению Господу. Прекрасные здания, бывшие их неотъемлемой частью, стояли сейчас в запустении — со многих сорвали крыши, которыми поживились жадные до дорогого в этих краях свинца грабители, — смотря в открытое небо как немое свидетельство человеческой алчности.