Чтение онлайн

Добравшись до Бромли, они «подзаправились» на ужасной, забросанной бумажным мусором свалке, провонявшей отходами от четырёх скотобоен, а затем провели ночь в высокой влажной траве на краю площадки для отдыха, дрожа от холода и прикрываясь одними мешками. Поутру отправились пешком на хмелевеки. Уже в эти, самые первые дни, Дороти поняла, что в истории про обещанную работу, которую рассказал ей Нобби, не было ни капли правды. Он выдумал её, а потом чистосердечно в этом признался, – чтобы заставить её пойти с ними. Единственным их шансом найти работу было, добравшись до мест, где выращивают хмель, проситься на каждую ферму, пока не найдётся такая, где нужны сборщики.

Пройти им нужно было приблизительно миль тридцать пять, если напрямую, и только к концу третьего дня они едва дошли до начала хмелевиков. Необходимость добывать еду, естественно, замедляла их продвижение. Они могли бы одолеть всё расстояние за два дня, или даже за день, если б им не нужно было самим себя прокармливать. Дело обстояло так, что у них даже не было времени разобраться, к хмелевикам они идут или нет. Еда командовала каждым их движением. Полкроны, которые были у Дороти, растаяли за несколько часов, и тогда не осталось ничего иного, как попрошайничать. Но здесь возникла одна трудность. Для одного человека довольно несложно выпросить в дороге еду, и даже двое могут справиться с задачей. Однако совсем другое дело, когда вместе четверо. При таких обстоятельствах можно выжить только в том случае, если, как дикий зверь, постоянно и сосредоточенно охотишься только за пищей. Еда – вот что было главной их заботой в эти три дня. Только еда – и бесконечные трудности с её добычей.

С утра до вечера они попрошайничали. Они прошли огромные расстояния, обошли всё графство, выписывая зигзаги, переходя от деревни к деревне, от дома к дому, стучались в дверь каждого мясника и булочника, или в любую похожую на таковую. Они с надеждой бродили вокруг мест для пикника и махали (всегда понапрасну!) проезжающим машинам. Они приставали к старым джентльменам с подходящими лицами и изобретали для них захватывающие дух истории. Частенько они проходили миль пять в ненужном направлении только ради корочки хлеба и горстки обрезок бекона. Они все попрошайничали, и Дороти тоже. Не помня своего прошлого, она не знала стандартов поведения, чтобы, сравнив устыдиться. И при всех этих усилиях они оставались бы с полупустыми желудками, если бы попрошайничая, ещё и не подворовывали. В сумерках и рано утром они грабили сады и поля, крали яблоки, сливы, груши, фундук, осеннюю малину, и, по большей части – картошку. Нобби считал за грех пройти мимо картофельного поля и не набрать, по крайней мере, полные карманы. Крал в основном Нобби, остальные стояли на страже. Он был отчаянный вор. Больше всего любил хвастать, что может украсть всё, что не привязано, и они все угодили бы в тюрьму, если б не останавливали его время от времени. Однажды он даже подхватил гуся, но гусь поднял страшный шум, и Чарли с Дороти оттащили Нобби только когда из дверей вышел хозяин и увидел, что происходит.

Каждый день они проходили по двадцать – двадцать пять миль. Они шли через пустоши и заброшенные деревни с невообразимыми именами, блуждали по тропинкам, которые никуда не выводили, измученные, заваливались в канавы, пропахшие хмелем и пижмой, тайком крались по чьим-то лесам и «подкреплялись» в зарослях, где хворост и вода были под рукой, варили себе странную, убогую еду в двух двухфунтовых жестянках из-под табака, ибо другой замены для котелков у них не было. Порой, когда везло и удавалось выпросить бекон, у них был тушёный бекон с краденой цветной капустой или целые россыпи безвкусной картошки, которую они жарили на углях, а порой джем из украденной осенней малины, который они варили в одной из жестянок и поглощали обжигающе горячим. Единственным продуктом, в котором они не испытывали недостатка, был чай. Даже когда еды не было совсем, всё равно был чай – настоянный, тёмно-коричневый, бодрящий. Выпросить чаю было гораздо легче, чем всё остальное. «Пожалуйста, мадам, не могли бы вы выделить мне унцию чая?» – в такой просьбе редко отказывали, даже прижимистые кентские домохозяйки.

Дни стояли жаркие. Палило нещадно. Белые дороги ослепляли белизной, а проезжающие машины посылали им в лица облака липкой пыли. Часто мимо проезжали семьи сборщиков хмеля, весёлые, на грузовиках с огромными, чуть не до неба, горами мебели, детьми, собаками и птичьими клетками. Едва ли бывают в Англии такие ночи, когда после полуночи ещё тепло. Два больших мешка составляли все их постельные принадлежности. Один мешок был для Фло и Чарли, второй – для Дороти, а Нобби спал на голой земле. Переносить неудобство было почти так же сложно, как и холод. Если лежать на спине, то голова, за неимением подушки, закатывается назад, и начинает казаться, что шея у тебя отваливается. Если лежать на боку, тазобедренная кость, упирающаяся в землю, доставляет тебе ужасные мучения. Но даже когда удаётся спать урывками, холод проникает, кажется, в самые глубокие твои сны. Нобби был единственным, кто мог это выносить. В гнёздышке из сырой травы он мог спать также мирно, как и в постели, а его огрубелое, обезьянье лицо с редкой порослью золотисто-рыжих волос, блестевших на подбородке как кусочки медной проволоки, никогда не теряло своего тёплого розоватого оттенка. Был он одним из тех рыжеволосых людей, которые будто светятся изнутри и согревают этим светом не только себя, но и всё, что их окружает.

И эту незнакомую, суровую жизнь Дороти воспринимала как само собой разумеющееся. Она лишь смутно осознавала, если осознавала вообще, что другая, забытая ею жизнь, которая была у неё раньше, некоторым образом отличалась от этой. Через пару дней она перестала задумываться о странности положения, в котором оказалась. Она принимала всё безоговорочно: грязь, голод, усталость, бесконечные хождения туда-сюда, жаркие пыльные дни и бессонные промозглые ночи. Как бы то ни было, она слишком уставала, чтобы думать. К полудню второго дня они все падали от усталости, и только Нобби, которого ничто не могло утомить, был исключением. Даже тот факт, что почти с самого начала их путешествия гвоздь проделал дырку в подошве его ботинка, казалось, не очень-то его беспокоил. Для Дороти были периоды, когда она в течение часа выпадала из времени, брела как во сне. Теперь она ещё несла поклажу. Так как мужчины были нагружены, а Фло категорически отказалась что-либо нести, Дороти предложила, что она будет нести мешок с краденой картошкой. Обычно у них было в запасе около десяти фунтов картофеля. Дороти перекинула мешок через плечо, также как Нобби и Чарли поступали со своими ношами, но бечёвка врезалась ей в плечо как пила, а мешок бил по боку и так натирал, что это место скоро начало кровоточить. Её убогие, хлипкие туфли стали разваливаться ещё в самом начале. На второй день отлетел каблук на правой, и ей пришлось идти, прихрамывая. Нобби, эксперт в подобных делах, посоветовал оторвать второй и идти на плоских подошвах. Результатом стала обжигающая боль в голенях во время подъёмов, и ощущение в подошвах, будто их побили железным бруском.

И всё же Фло и Чарли были в более плачевном состоянии. Они не столько были измучены, сколько удивлены и возмущены, оттого что им приходилось проходить такие расстояния. Никогда раньше они не имели представления о том, что расстояние в двадцать миль можно пройти за один день. Кокни по духу и крови, они хоть и провели несколько месяцев в нищете в Лондоне, однако ни один из них раньше не бродяжничал. У Чарли ещё не так давно была хорошая работа, да и Фло жила в хорошем доме, пока её не соблазнили, и она не оказалась за дверью, вынужденная жить на улице. С Нобби они столкнулись на Трафальгарской площади и договорились ехать с ним на сбор хмеля, представив, что просто немного оторвутся. Конечно, оказавшись «на мели» сравнительно недавно, они смотрели на Нобби и Дороти сверху вниз. Они ценили в Нобби знание дороги и ловкость вора, но он был не их социального уровня. Так они считали. Что же касается Дороти, они, как только её полкроны подошли к концу, едва снисходили до того, чтобы взглянуть в её сторону.

Уже на второй день их мужество иссякло. Они тащились сзади, непрестанно ворчали и требовали больше еды, чем им выделяли по справедливости. На третий день их совсем невозможно было заставить идти. Они тосковали по Лондону, и их давно уже не волновало, придут они на хмелевики или нет. Единственное, чего им хотелось, это развалиться на любом удобном привале, которой можно было найти, и, когда оставалась хоть какая-то еда, съесть всё без остатка. После каждого привала начинался занудный спор, прежде чем они поднимались на ноги.

– Парни, встаём! – обычно говорил Нобби. – Собирай свои пожитки, Чарли. Пора трогаться.

– Ох!.. трогаться. – угрюмо отвечал Чарли.

– Ну не на ночь же нам здесь оставаться! Договорились ведь, что сегодня к вечеру дойдём до Севеноукс. Скажешь, нет?

– Ох… Севеноукс! Севеноукс… или какая другая вонючая дыра… Какая, к черту, разница.

– Но… это! Мы ж хотим завтра устроиться на работу! Что ли нет? И обойдём для начала фермы и будем спрашивать.

– Ах… фермы… лучше б я никогда не знал, что такое хмель! Я не так воспитан… бродить и ночевать в подворотнях, как вы… С меня хватит! Что до меня, так я сыт по горло!

– Если это и есть сбор этого вонючего хмеля, – вставила Фло, – то меня уже от него тошнит!

Нобби поделился с Дороти своим личным мнением, что Фло и Чарли, видимо «слиняют», если только им подвернётся возможность и кто-то согласится подбросить их до Лондона. Для самого Нобби не существовало такой вещи, которая могла бы его разочаровать или испортить его добрый нрав, даже когда ситуация с гвоздём в его ботинке изменилась в худшую сторону и вонючее подобие носка пропиталось тёмной кровью. На третий день гвоздь проделал постоянную дырку в его ноге, и Нобби приходилось каждую милю останавливаться, чтобы загнать его обратно.

– Прости детка, – обычно говорил он. – Моё чёртово копыто опять требует внимания. Этот гвоздь – просто жесть.

Потом он искал круглый камень, присаживался на корточки у обочины дороги и аккуратно вколачивал гвоздь на место.

– Ну вот! – весело заявлял он, проверяя подошву большим пальцем. – Этот б… гвоздь теперь в могиле! Однако эпитафия была Resurgam. [36] Через полчаса гвоздь неотвратимо проделывал свой обычный путь.

Конечно же, Нобби пытался заняться любовью с Дороти, но, получив отпор, обиды не затаил. На своё счастье он обладал замечательным характером – был неспособен серьёзно воспринимать собственные поражения. Всегда жизнерадостный, он постоянно напевал густым баритоном. У него были три любимые песни: «Санни Бой», «Рождественский день в приюте» (на мелодию «Единственная основа Церкви») и «…! Вот всё, что оркестр мог сыграть». [37]